Переписка с Борисом Пастернаком и письмо Алексею Суркову
ПЕРЕВОД: Валентин Пруссаков
ИСТОЧНИК: "Континент" №
Предисловие В. Пруссакова
Первое письмо Томаса Мертона
Второе письмо Томаса Мертона
Третье письмо Томаса Мертона
Первое письмо Бориса Пастернака
Второе письмо Бориса Пастернака
Третье письмо Бориса Пастернака
Письмо Томаса Мертона Алексею Суркову
Томас Мертон и Борис Пастернак. Духовное сродство.
Американский траппистский монах Томас Мертон был одним из самых значительных духовных писателей XX века. Одну из его книг - "The Seven Storey Mountain" ("Семиярусная гора") относят к современной духовной классике и даже сравнивают с "Исповедью" блаж. Августина. К настоящему времени книги Мертона переведены более чем на 20 языков народов Востока и Запада. Однако русскому читателю имя "разговорчивого трапписта" практически неизвестно. Правда, недавно эмигрировавший из СССР бывший политзаключенный, литературовед Евгений Вагин сообщил автору этих строк, что ему довелось читать самиздатский перевод одной из книг Мертона ... в лагере. Этот факт, пожалуй, симптоматичен и показывает, что творчество американского трапписта вызывает интерес в духовно пробуждающейся России.
Надо сказать, что популярность Мертона в разных странах, особенно в Америке, - не дань быстропреходящей моде. Она вполне закономерна, ибо монастырские стены не сделали его далеким от жизни анахоретом, а скорее наоборот, помогли лучше понять и полюбить людей. Мертон всегда живо откликался на важнейшие события современной ему политической и литературной жизни. Он выступал за мир и за гражданские права. Его голос был слышен как в Америке, так и далеко за ее пределами. Кое-кто даже говорил, что "траппист занялся не своим делом". В одном из писем Мертон изложил свою социальную позицию и как бы ответил всем тем, кто обвинял его во "вмешательстве в дела мирские":
Я против войны, насилия, насильственной революции, - за мирное устранение разногласий, за ненасильственные, но, тем не менее, радикальные изменения. Изменения необходимы, но насилие ничего не меняет. Самое большее, что оно может сделать: передать власть одних бычьеголовых другим. Я говорю обо всем этом не потому, что больше интересуюсь политикой, чем Евангелием. Это не так. Но сегодня, больше чем когда-либо, преданность Евангелию подразумевает причастность к политике, так как нельзя быть "за Христа" и в то же время быть бездушным, закрывая глаза на нужды миллионов человеческих существ, или даже содействовать их уничтожению.
Мертон необычайно чутко реагировал на любую несправедливость, в особенности - на подавление человеческого духа и свободомыслия. В 1958 году, в разгар антипастернаковской кампании в СССР, он выступил в защиту травимого советскими властями поэта, написав открытое письмо тогдашнему председателю Союза советских писателей Алексею Суркову. В этом письме, в частности, говорилось:
Неужели Вы, коммунисты, неспособны видеть, как великая книга ("Доктор Живаго". - В. П.) прославила Россию? Можете ли Вы понять, что эта книга побуждает весь мир любить, восхищаться и почитать русский народ, который с небывалым героизмом несет тяжелую ношу, возложенную на него историей. Если, Вы наказываете Пастернака, то делаете это лишь потому, что не любите ни Россию, ни человечество, а преследуете исключительно интересы политического меньшинства.
... Я пишу Вам как друг, а не как ненавидящий Вас враг. К русскому народу я чувствую величайшую, искреннейшую любовь и безграничное восхищение. К теперешним же руководителям России не испытываю ни ненависти, ни страха, а одну только печаль.
Следует заметить, что поэзию Пастернака Мертон узнал, полюбил и ощутил необыкновенно близкой себе еще до знакомства с "Доктором Живаго". Именно поэтому в августе 1958 года он написал свое первое письмо Пастернаку, после чего между ними завязалась переписка. Всего было шесть писем: три со стороны Мертона и три от Пастернака. Письма Мертона преисполнены самой искренней и горячей любви к нашему великому поэту; ответные же письма весьма лаконичны, и на них лежит печать какой-то непонятной, на первый взгляд, скованности. Почему? Чем объясняется эта скованность? Может быть, Пастернак пренебрегал перепиской с католическим монахом из далекого Кентукки, считал ее ненужной тратой времени? Нет, с полной уверенностью можно сказать, что все обстояло иначе. Поэт испытывал глубочайшую благодарность к Мертону за его письма, но, живя последние годы в условиях строжайшего полицейского надзора, он был вынужден соблюдать чрезвычайную осторожность в переписке. О том, что это именно так, красноречиво свидетельствует следующий отрывок из письма Пастернака к его немецким друзьям Курту и Елене Вольф:
Я беспредельно благодарен Вам ...за два письма от Томаса Мертона... Он писал мне, а также послал свою поэму "Прометей". Я ответил ему дважды, хотя и кратко, но вовсе не уверен, что мои письма дойдут до него. Поэтому, пожалуйста, как можно скорее, передайте ему мою благодарность за безграничное великодушие и доброту ко мне. Скажите ему, что, за исключением некоторых преувеличений (Пруст, западная литература и т. д.), его безошибочное понимание и способность проникновения в сущность моего творчества кажутся совершенно невероятными.
В 1978 г. исполняется десять лет со дня трагической гибели Томаса Мертона в Бангкоке (погиб из-за прикосновения к неисправному электровентилятору) и двадцать лет со дня первого издания романа Бориса Пастернака "Доктор Живаго". Публикация писем русского поэта и американского католического монаха, ощущавших подлинное духовное сродство, посвящается их светлой памяти. <<наверх>>
22 августа 1958 г.
Дорогой Борис Пастернак,
Нас разделяет огромное расстояние и разного рода барьеры, но мне доставляет огромное удовольствие сказать, что я чувствую подлинное духовное родство с Вами. Мы - оба поэты: Вы - великий, а я - очень незначительный. Нас издает в Америке одно и то же издательство - "Новые Пути". По крайней мере, нашу поэзию; Ваша же проза выходит в "Пантеоне", а моя - в другом издательстве.
Я не имел еще удовольствия читать Вашу недавно вышедшую автобиографию, хотя знаком с ранней "Охранной грамотой", произведшей на меня сильнейшее впечатление. Возможно, это явится для Вас сюрпризом, если я откровенно признаюсь, что, судя по Вашим произведениям, Вы мне более близки, чем кто-либо из современных великих писателей Запада. Мне кажется, что я разделяю Ваш опыт глубже и интимнее, чем опыт других писателей, как, например, Джойса, которого, тем не менее, очень люблю и хорошо понимаю. Но когда Вы пишете о Вашей юности на Урале, в Марбурге, в Москве, то я ощущаю ее как свою собственную, как если бы Вы и я были одним и тем же лицом. С другими я могу разделять идеи, с Вами же мы связаны чем-то более глубоким. Будто бы мы встретились на том уровне, где личности уже не являются раздельными существами. На языке, близком мне, католическому монаху, как если бы мы знали друг друга в Боге. Для меня это очень простое и ясное выражение, и я не чувствую никакой потребности извиняться за него. Убежден, что Вы отлично понимаете меня. Безусловно, личность всегда остается личностью и отделена от другой. Но в равной степени правда и то, что каждой личности предназначено достигнуть такого понимания и единства с другими личностями, в которых совершается переход за пределы индивидуальности. Подобное состояние русская традиция называет соборностью.
Мне доставляет удовольствие послать Вам книгу моих стихов в прозе - "Прометей", недавно допечатанную частным образом. По крайней мере, Вам понравится красивое издание. Надеюсь, книга дойдет до Вас. Я пишу на адрес Вашего загородного дома, вблизи Москвы, о котором мне довелось недавно читать в английском журнале. Если Вы получите лишь письмо и не получите книги, то, пожалуйста, дайте мне знать. Я попытаюсь еще раз.
Я собираюсь учить русский язык, чтобы читать русскую литературу в оригинале. Предпочел бы читать Ваши произведения по-русски, хотя, вероятно, пройдет много времени, прежде чем это станет возможным. То, что мне приходилось читать из современных русских поэтов в переводе, очень стимулирует к изучению языка. Я люблю Маяковского и очень интересуюсь Хлебниковым. Что Вы думаете о нем? Блока, конечно, я нахожу также интересным. Что Вы скажете о новых поэтах? Есть ли хорошие среди них? Кого бы Вы могли рекомендовать? Известно ли Вам о многих прекрасных поэтах в Латинской Америке? В частности, я отношу к ним великого негритянского поэта Бразилии Хорхе да Лима. Чилиец Неруда, возможно, известен в СССР, и полагаю, что Вы знаете его.
Дорогой Пастернак, как приятно писать Вам и благодарить за Вашу прекрасную поэзию и великую прозу! Голос, подобный Вашему, имеет громадное значение для всего современного человечества. Советские вожди, вероятно, не в состоянии полностью понять Ваше значение для России и всего мира. Что бы ни случилось в дальнейшем, я верю, что люди, похожие на Вас (и надеюсь, на меня!), также могут иметь шанс участвовать в диалоге, что реально приведет к эре мира и благоденствия для всех. Основа для подлинного мира и благоденствия - духовные реальности, к которым Вы имеете доступ, а другие еще не имеют.
Эти духовные реальности превыше всего, ибо в них суть. В подтверждение и свидетельство этого, жму Вашу руку с искренней дружбой и восхищением. Я всегда поминаю Вас в моих молитвах и прошу Божьего благословения для Вас.
Братски Ваш во Христе
отец Людовик Мертон (Fr. Louis Merton) <<наверх>>
23 октября 1958 г.
Дорогой Пастернак,
Получил два Ваших письма. Они дали мне повод для многих размышлений. Чего стоит лишь сам факт нашей переписки! В то время, когда наши страны не могут относиться друг к другу серьезно и откровенно, но тратят миллионы на средства сообщения с Луной... Большое дело для человека в наше время заключается в нахождении себе подобного на другом конце планеты. Только благодаря таким контактам может установиться мир, может сохраниться и развиваться духовность жизни, а образ Божий проявлять себя в мире.
После моего первого письма я получил и прочел книгу, изданную "Пантеоном". Это было чрезвычайно благодарное чтение. Прежде всего, меня поразило огромное количество Ваших высказываний, что могли бы быть написаны мною и, действительно, вероятно, написаны. Вот лишь один пример, взятый буквально наугад. Мною написана книга о духовном искусстве, в которой одна из основных мыслей следующая:
Истинное искусство напоминает и продолжает Откровение св. Иоанна. Для меня это настолько очевидно, что я со всей серьезностью спрашиваю: много ли подлинно религиозных произведений искусства дала эпоха Возрождения?.. Однако хватит, не хочу задерживаться на этом.
Ваша книга - целый мир: рай и ад, где таинственные фигуры Юрия и Лары стоят подобно Адаму и Еве и проходят сквозь тьму, ведомые Всевышним. Земля, по которой они идут, освящена ради них. Это святая земля России, с ее восхитительной судьбой, остающейся таинственной и скрытой в Божьих замыслах.
На меня произвел особенно большое впечатление прекрасный и трогательный отрывок, в котором описывается, как Юрий, лежа в другой комнате, слушает религиозный разговор Лары с какой-то женщиной. В этом отрывке, словно в спокойной точке в центре вихря, при слабом свете лампы, истина говорит тихими голосами со всей полнотой.
Трудно вообще что-либо предпочесть в Вашей книге. Через всю нее проходят необъятные волны красоты, поглощающие читателя подобно только что открытому морю. Благодаря Вам я полюбил Урал. Восхитительно путешествие на Восток. Интересно и то место, где говорится о партизанах... Конечно, я нахожу, что в книге чересчур мало о дяде Николае и его взглядах. Это моя единственная жалоба и, может быть, несправедливая, так как идеи дяди Николая сказываются во всем, что происходит.
Прав ли я, предполагая, что по своей сути Ваша книга очень близка "Смыслу любви" Соловьева? Имеется большая схожесть. Обе книги напоминают нам, что мы должны бороться, никогда не довольствуясь сделанным, и что основная наша работа еще впереди - работа преобразования, которая есть работа любви, и только любви. Нет нужды говорить Вам, что я принадлежу к тем, кто пытался глубоко вникнуть в "Великого Инквизитора" Достоевского, и убежден, что в нем - самый важный урок для нашего времени. Важный как там, так и здесь; и равно повсюду.
Можно ли признаться Вам, что я знаю Лару, встречал ее? Это достаточно простая история, но понятно, что я не рассказываю ее всем, - Вы четвертый, кто узнает ее, и, мне кажется, в данном случае не должно быть места ложной осмотрительности, сдерживающей меня, ибо ясно: у нас так много общего.
Однажды ночью приснилось, что я сижу с юной еврейской девушкой 14 или 15 лет и что она, проявляет неожиданно сильное и чистое чувство ко мне, обнимает меня так, что я был тронут до глубины души. Я узнал ее имя - Притча, показавшееся очень простым и красивым. Затем подумал: "Она из рода св. Анны". Назвал ее по имени, но она, казалось, совсем не гордилась им, ибо другие девушки насмехались над ней. Я же сказал ей, что это - очень красивое имя, но тут сон оборвался. Несколько дней спустя мне пришлось быть в ближайшем городе (что крайне редко для нас!), я шел по людной улице, и вдруг увидел: в каждом была Притча, сиявшая необыкновенной красотой и непорочностью. Хотя люди и не знали, кто они, и, возможно, даже стыдились своих имен. И не знали они, что каждый из них, в сущности, есть Дитя, столь дорогое Богу, сущее прежде начала всех времен и продолжающее пребывать в мире.
Итак, Вы посвящены в скандальную тайну монаха, влюбленного в девушку, и к тому же еврейку! Никто не может ожидать многого от монахов в наши дни. Героический аскетизм прошлого больше не существует.
Я счастлив, что Вам понравились лучшие места "Прометея". Недавно послал некоторые другие свои поэмы, которые не стоят высоко в духовном смысле, но, может быть, Вам понравятся сами стихи. Впрочем, трудно разделять духовность и искусство, так как думаю, что все, исходящее от духовной личности, духовно в своей основе. Поэтому-то не принимаю всерьез Вашего отречения от Ваших ранних произведений. Правда, они не достигли зрелости поздних работ, но содержат множество их зерен. Например, меня глубоко тронуло описание цветочного погреба в "Охранной грамоте", который, подобно всему в жизни, глубоко символичен.
Попытаюсь послать Вам мою автобиографическую книгу "Знак Ионы", содержащую множество размышлений о монашеской жизни. Возможно, они заинтересуют Вас. Издательство "Новые Пути", вероятно, пошлет также какую-нибудь книгу моих стихов, но они, увы, не слишком хороши.
Теперь, кажется, приближаюсь к завершению письма. Писать же Вам и слышать что-то от Вас - огромное удовольствие. Как и прежде, вспоминаю Вас в своих ежедневных молитвах, а одна из моих Рождественских месс будет посвящена специально Вам.
Между тем, дружески жму руку и молю Богоматерь дать свет, мир и силу Вашей душе. Да хранит Вас во все времена Ее Святое Дитя.
Преданный Вам во Христе
о. Людовик Мертон <<наверх>>
15 декабря 1958 г.
Дорогой Пастернак,
Вот уже долгое время я слежу за вздорной шумихой вокруг Вашего имени, поднятой по всему миру. Для меня было огромным облегчением косвенным образом узнать от Вас, что постепенно все вновь начинает приобретать подобие здравого смысла. Вы, как Иов, были окружены лже-утешителями, но, в отличие от него, не тремя или четырьмя, а целым сонмом сумасшедших. Однако, кажется, только несколько человек смогли понять написанное Вами. Что может быть более нелепым и абсурдным, чем превратить в политическое орудие книгу, которая со всей определенностью выступает против любых попыток разрушения человека в его духовной основе? Тем не менее, такова судьба, вероятно, любого свободного человека, живущего в нашем глупом и загнивающем мире. От этого становится горько.
Когда я услышал о деле с присуждением Вам Нобелевской премии, то, прежде всего, написал письмо Суркову, в Союз писателей, в котором говорил от имени всех тех, кто понял, что Ваша книга не политический памфлет и таковой не задумана, но великое произведение искусства, и что советская Россия должна ею гордиться. Я не знаю, принесло ли какую-либо пользу мое письмо. Кстати, у нас здесь нет ни газет, ни радио, и совершенно случайно или, скорее, лишь по воле Провидения, я услышал столь скоро об этом деле.
Мне трудно сказать, что может случиться в дальнейшем. Если же будет поставлен вопрос об экранизации "Доктора Живаго", я бы советовал Вам не придавать этому никакого значения, еще лучше - воспротивиться такому плану. Кинофильмы теперь очень плохие, и я всегда настойчиво сопротивляюсь любой попытке поставить фильм по какой-либо из моих книг. Конечно, я не лучший знаток, но нет никакого сомнения, что голливудская продукция "Доктора Живаго" скорее навредит, чем принесёт пользу.
Я постоянно молюсь за Вас, а вместе со мною молятся молодые послушники - юные и чистые души, которые знают Вас и которые были глубоко тронуты Вашим замечательным стихотворением о Христе в Гефсиманском саду. Мы будем продолжать молиться за Вас.
Не допускайте, чтобы друзья или враги беспокоили Вас слишком много. Я надеюсь, что Вы избавитесь от разного рода помех и продолжите Вашу великую работу, столь необходимую всем. Может быть, Вы вновь обретете глубокое внутреннее спокойствие, которое является источником истины, окном, обращенным к Вечности и Богу. Это-то удивительное спокойствие, когда Юрий писал свои поэмы, а кругом завывали волки, и есть нерушимое царствие мира, крепость в глубинах нашего существа - девственность души, в недрах которой мы, подобно Благословенной Деве Марии, даем храбрый и смиренный ответ жизни, то "Да", что приносит Христа в мир.
Я не могу удержаться и не напомнить Вам об Аврааме - о его смехе и смятенном состоянии, когда Бог сказал ему, что он, столетний старик, должен стать отцом великой нации и что из его тела,почти мертвого, должна прийти жизнь всему миру. Вершина свободы в этом смехе, в котором есть таинство воскресения, чистая наивность души, освобожденной Богом от собственного ничтожества. Вот что Филон Александрийский сказал об этом:
Обличая нас, столь гордых и жестоковыйных по малейшему поводу, Авраам падает ниц, смеясь в глубине души: печаль на его лице, но смех внутри. У мудреца, получающего сверх ожидания, оба состояния одновременны. В падении ниц - сознание ничтожества своего смертного существа, смиряющее гордыню. Он смеется, потому что только Сам Всевышний - добро и источник даров, укрепляющих веру. Дайте созданию Божьему пасть ниц: этого требует природа. Затем дайте ему встать и смеяться ради Бога, ради Того единственного, Кто его опора и наслаждение.
P.S.
Я желаю Вам такого смеха в любой печали, возможной в Вашей жизни. Курт В. (Курт Вольф - друг Пастернака и первый издатель "Доктора Живаго" в Америке. - В. П.) послал мне Essais Autobiogra phiques, и я читаю их с большим удовольствием. В ответ я посылаю Вам мою книгу, также автобиографического характера, - "Знамение Ионы". Надеюсь, она быстро дойдет до Вас. "Новые Пути", вероятно пошлют книгу моих стихов, которыми, по правде сказать, я не очень горжусь.
Изучаю понемногу русский и был бы весьма благодарен Вам, если бы Вы помогли мне достать какие-нибудь не слишком сложные русские книжки для чтения. Есть ли на русском жития святых? Кто-то сказал, что они проливают свет на характер Ваших героев. Как бы там ни было, я не знаю ничего о русских святых, за исключением, конечно, св. Серафима Саровского. Меня очень интересует борьба между св. Нилом и Иосифом Волоцким. Полагаю, Вы догадываетесь, почему.
Надеюсь, это письмо дойдет до Рождества и принесет Вам мои благословения и самые искренние дружеские чувства. Одна из моих Рождественских месс будет посвящена Вам и Вашей семье; и духовно я буду праздновать с Вами, в свете Божественного Дитя, который входит, робко и молча, в самую средину тьмы и превращает зимнюю ночь в Рай для тех, кто, подобно пастухам и смиренным волхвам, приходит туда, где никто не ожидает найти Его; в повседневность и скудость обычного человеческого существования.
Преданный Вам во Христе
о. Людовик Мертон
<<наверх>>
27 сентября 1958 г.
Дорогой друг,
Благодарю Вас от всего сердца за Ваше теплое, необычайно близкое мне письмо. Оно настолько полно родственными мне мыслями, что, кажется, наполовину написано мной самим.
Переделкино
<<наверх>>
3 октября 1958 г.
Дорогой Мертон,
благодарю Вас за "Прометея" и за доброе, незаслуженное мною посвящение. Я получил книгу вчера. Думаю, что строфы четвертая и седьмая - наиболее удачны, в последней же - восхитительное личное осязание Христовой мудрости.
Благодарный Вам
Б. П.
<<наверх>>
7 февраля 1960 г.
Любезнейший Мертон,
...............................................
(Приблизительный перевод с греческого: отвечаю на Ваше воззвание так скоро, как только могу. - В. П.) Чрезвычайно благодарен за то, что Вы даете мне такое неисчерпаемое, изумительное чтение на ближайшее будущее. Я снова обрету себя после длительного и продолжающегося еще периода писания писем, скучных хлопот, бесконечных стихотворных переводов, бессмысленной траты времени и самоукоров из-за невозможности продвинуться в уже наполовину начатой, много раз прерываемой, почти недосягаемой новой рукописи.
Б. Пастернак
Не пишите мне, не смущайте меня Вашей безграничной щедростью. Следующая попытка возобновить переписку будет исходить от меня.
<<наверх>>
Письмо Томаса Мертона Алексею Суркову
29 октября 1958 г.
Уважаемый г-н Сурков!
Я пишу это письмо как искренний друг литературы. Пишу, полагая, что Вам, как и мне, небезразлично будущее человека и что для нас обоих имеют огромную важность основные человеческие ценности, несмотря на различие средств, с помощью которых мы беремся их охранять. Я знаю, что для Вас литература и политика неотделимы, но уверяю Вас, что мое письмо не имеет никакого отношения к политике. Сам же я, и это вполне очевидно, совсем не политический писатель. Говорю об этом лишь по той простой причине, что Вы, вероятно, знаете немного или вообще ничего не знаете обо мне. Я намерен написать объективное и беспристрастное письмо о деле большой важности как для нас обоих, так и для наших народов.
Искренне Ваш
Томас Мертон
<<наверх>>
Меня только огорчает, что Вы уделяете много внимания "Охранной грамоте" и моей ранней поэзии и прозе. Они не заслуживают Вашего интереса. Роман же, вышедший в "Пантеоне" ("Доктор Живаго". - В. П.), напротив, возможно, стоит того, чтобы Вы его прочитали. Ваш "Прометей" еще не дошел до меня. Я с удовольствием прочту эту поэму. Но не будьте нетерпеливы к моему ответу. У меня часто имеется слишком много писем, на которые нужно отвечать.
Я благодарю от всей души за Ваши молитвы, и желаю Вам здоровья и сил для доброй жизни и добрых дел.
Я не подписываю письма для того, чтобы оно имело больше шансов дойти до Вас.
Я пользуюсь возможностью еще раз повторить Вам, что за исключением "Д. Ж.", который стоило бы прочесть, все остальные мои произведения лишены какой-либо значимости. Основную часть моих зрелых лет я отдал Гете, Шекспиру и другим трудоемким и объёмным переводам.
Благодарю Вас еще более за извинение моего долгого молчания; сердечная слабость и вялость лежит в основе моего печального состояния, пребывая в котором, будучи смертельно перегружен и постоянно страдая от недостатка отдыха и личного времени, я погибаю от вынужденной непродуктивности, которая хуже, чем совершенная бездеятельность.
Но я поднимусь, Вы увидите это, возьму себя в руки, и однажды вновь заслужу и обрету Ваше замечательное доверие и снисходительность.
Любящий Вас
Для того чтобы Вы не думали, будто я имею какое-то неосознанное политическое пристрастие, скажу Вам откровенно: мне не слишком трудно поверить в то, что капиталистическая система будет со временем заменена другой, и я не буду слишком горевать, если это произойдет. Лично я против любой формы насилия, где бы оно ни проявлялось: в войне, революции или политическом терроризме; не имеет значения кто совершает насилие, как не имеет значения и во имя каких "высоких" целей оно совершается. Я выступаю за мир, справедливость и права каждого человека: гражданина, рабочего или, в данном случае, писателя.
Я обращаюсь к Вам от имени бесчисленных западных интеллектуалов, не терявших на протяжении многих лет надежды, что им все-таки доведется прочесть великое произведение, вышедшее из современной России. Я обращаюсь к Вам как один из тех, кто испытывает самое искреннее восхищение перед величайшим богатством русского литературного наследия. Но я также обращаюсь и от имени тех, кто был неоднократно разочарован неудачными попытками современных русских писателей осуществить большие надежды, которые на них возлагались и которые были вызваны великими писателями прошлого.
Именно поэтому с чувством огромной радости и глубокого уважения многие приветствовали последнюю работу Пастернака, где столь выразительно показаны героические страдания русского народа, его сражения, жертвы и достижения. В присуждении этой работе Нобелевской премии, безусловно, нельзя видеть лишь простой политический трюк. В высокой оценке произведения Пастернака выражено, прежде всего, восхищение мира русским гением, являющимся достойным продолжателем великого Толстого.
Почему Вы думаете, что мы, на Западе, стремимся воспользоваться теми отрывками, которые показывают коммунизм не в слишком хорошем свете? Разве мы не слышали значительно более сильные высказывания самого Хрущева о Сталине на XX съезде партии в 1956? Разве не естественно, что когда Пастернак услышал подобное, то он ощутил, что должно быть позволено сказать и ему самому, хотя и намного меньше и значительно более косвенным образом?
Пастернак пишет в своей книге, что в начале революции было много бессмысленной жестокости. Если же Вы заставляете Пастернака молчать теперь, то не даете ли Вы тем самым потрясающего доказательства, что приписываемое им лишь начальным дням существует и до сих пор? Я не вижу, как, осуждая Пастернака, Вы можете избежать осуждения самим себе, ибо, совершенно понятно, он писал свою книгу с убеждением, что тирании и жестокости положен конец. Если же Вы осуждаете его и утверждаете ошибочность его взглядов, то как следует все это понимать?
Если Ваше правительство действительно чувствует себя сильным и преуспевающим, то почему Вы испытываете страх перед сказанным Пастернаком о первых годах революции? Если Вы заставляете его молчать, то это может быть истолковано лишь как признак Вашей неуверенности и слабости. В 1956 г. весь мир надеялся, что свобода и процветание, наконец, должны прийти к русскому народу как награда за долгие годы тяжких страданий при правлении Сталина. "Доктор Живаго" написан именно с такой надеждой. Ваше же осуждение книги и ее автора доказывает, что эта надежда оказалась трагической иллюзией и что над страной сгущается мрак более глубокий, чем когда-либо. Осуждая Пастернака, Вы осуждаете самих себя. Если Пастернак страдает несправедливо, и ему мстят за его роман, вдохновленный добрыми намерениями, то всему миру остается только испытывать чувство горькой печали по отношению к, России. Если Пастернака наказывают несправедливо, когда он, преисполненный искренней верой, говорит то же самое, что и высшие партийные бонзы, то это не что иное, как лишнее доказательство того, что советская система не может выжить там, где разрешена свобода слова, и, следовательно, деспотизм является ее неотъемлемой чертой и будет существовать столько, сколько и сама советская система.
Неужели Вы, коммунисты, неспособны видеть как великая книга прославила Россию? Можете ли понять, что эта книга побуждает весь мир любить, восхищаться и почитать русский народ, который с небывалым героизмом несет тяжелую ношу, возложенную на него историей. Если Вы наказываете Пастернанака, то делаете это лишь потому, что не любите ни Россию, ни человечество, а преследуете исклютельно интересы политического меньшинства. Я утверждал, что мое письмо не будет носить политического характера, но все же, как вижу, мои заявления имеют политический смысл. Вы, по-видимому, назовете их лживыми. Но, прошу, поверьте: я первый порадуюсь,если кто-то докажет, что я неправ. Прошу Вас дать мне какие-нибудь доказательства такого рода. Мне доставит удовольствие принять их и донести до сознания всех. Но если Борис Пастернак наказан и подвергается преследованиям за его творчество, то любое Ваше "доказательство" неприемлемо. Лучшее доказательство: оставить Пастернака в покое!
Вероятно, Вас может обидеть написанное мною. И все же, я пишу как друг, а не как ненавидящий Вас враг. К русскому народу я чувствую величайшую, искреннейшую любовь и безграничное восхищение. К теперешним же руководителям России не испытываю ни ненависти, ни страха, а одну только печаль.
В заключение, призываю Вас опубликовать это письмо в "Правде" вместе с Вашим ответом. Возможна ли это в России? Полагаю, это было бы вполне осуществимо здесь!