«Семиярусная гора»
Последняя глава

ПЕРЕВОД: Андрей Кириленков
ИСТОЧНИК: Thomas Merton. "The Seven Storey Mountain." Complete and unabridged edition. Image Books, NY, 1970, pp. 500-512

Очень тихо кругом.
Утреннее солнце светит на сверкающий новой краской надвратный дом. Когда смотришь отсюда на холм св. Иосифа, то кажется, что пшеница уже созрела. Монахи, готовящиеся к рукоположению в дьяконы, вскапывают гостиничный сад.
Очень тихо. Я размышляю о монастыре, монахах, моих братьях и отцах.
У всех много дел. Кто занят пищей, кто - одеждой, кто чинит трубы, кто - крышу. Кто красит дом, кто метет комнаты, кто драит полы в трапезной. Один, надев маску, идет на пасеку собирать мед. Другие - их трое или четверо - весь день стучат на машинках, отвечая на письма несчастным, которые просят за них помолиться. Одни чинят трактора и грузовики, другие на них ездят. Кто-то из братьев запрягает упрямых мулов, пасет коров, ухаживает за кроликами. Один из них говорит, что умеет чинить часы, а другой имеет виды на новый монастырь в Уте.
Тот же, кто не приставлен к цыплятам или свиньями, не пишет буклеты и не раскладывает их по конвертам, не делает сложных подсчетов по церковной книге (Mass book), одним словом, не имеет особого послушания, все равно не останется без дела - будет полоть помидоры или рыхлить кукурузные грядки.
Когда зазвонит колокол, я кончу писать и закрою окна своей рабочей комнаты. Брат Селивестр спрячет газонокосилку, этого механического монстра, а его помощники пойдут домой, прихватив мотыги и лопаты. Если будет время, и монастырская месса (Conventual Mass) еще не начнется, я возьму книгу и выйду на аллею. Остальные сядут в скрипториуме и будут писать свои рефераты или делать выписки из книг на тыльной стороне конверта. Двое встанут в проходе от маленькой галереи к монастырскому саду, перебирая четки и чего-то дожидаясь.
А после все пойдут петь, и будет жарко, и громко заиграет орган, и органист-новичок будет то и дело фальшивить. В алтаре же Христос, Которому мы принадлежим, и Который собрал нас, будет принесен Богу, Жертва вечная.
Congregavit nos in unum Christ amor.
Америка приобщается к созерцательной жизни.
В истории христианской духовности много неясного; не понятно, скажем, почему отцы и современные папы так противоречиво говорят о деятельной и созерцательной жизни. Блаженный Августин и святой Григорий скорбели по поводу того, как "бесплодно" созерцание, стоящее, как они думали, выше действия. Папа же Пий XI в конституции "Umbratilem" объявляет, что созерцательная жизнь гораздо плодотворнее для Церкви (multo plus ad Ecclesiae incrementa et humani generis salutem conferee ...), чем научение и проповедь. На первый взгляд, совершенно не понятно, как такое можно утверждать в наше деятельное время.
Всякий, сведущий в этом деле, скажет, что святой Фома учил о трех призваниях - деятельном, созерцательном и смешанном, из коих высшим считал последнее. В доминиканском ордене, к которому принадлежал сам святой, оно было главным.
Вместе с тем, вторя "Umbratilem", он писал: Vita contemplativa simpliciterest melior quam activa (по своей сути, созерцательная жизнь выше жизни деятельной). Да еще ссылался на языческого философа Аристотеля и доводы природного разума. Вот вам и эзотерический вопрос! Правда, подытоживая, он говорил уже на христианском языке. Созерцательная жизнь прямо и непосредственно обращена к любви Божией, и нет ничего более совершенного и заслуживающего похвалы. Поистине, без любви любая заслуга - ничто. Зная же, как достоинства одного влияют на все мистическое Тело, легко согласиться, что созерцание вовсе не бесплодно. Напротив, оно-то и делает человека духовно плодоносным. Святой Фома считал именного так.
Говоря о преимуществах деятельной жизни, он делал столько оговорок, что многократно усилил сказанное им о созерцании. Во-первых, действие тогда совершеннее радости и покоя созерцания, когда совершается по преизобильной любви к Богу (propter abundatiam divini amoris), для того, чтобы творить Его волю. Оно не постоянно, отвечает на то, что нужно именно сейчас. Действие совершается только во славу Божию и не отрывает от созерцания - мы действуем по долгу и, как только позволит совесть, возвращаемся к могущественному и плодотворному молчанию, возводящему душу к Богу.
Созерцание предваряется подвигом (упражнением в добродетели, усмирением плоти, делами милосердия). Само же оно - покой, отложение попечений, таинственное уединение, когда Бог приступает к душе в Своем безмерном и плодоносном безмолвии, и она втайне познает Его, не столько зрением, сколько любовию.
Но несовершенен тот, кто не идет дальше. Согласно святому Бернарду Клервосскому, немощна душа, которая, вкусив созерцания, не исполнилась любви и не стремится передать другим то, что узнала о Боге. Все без исключения великие христианские мистики, св. Бернард, св. Григорий, св. Тереза, св. Иоанн Креста, блаженный Иоанн Рейсбрук, св. Бонавентура говорили о последних глубинах духа, как о брачным союзе души с Богом, о том, что именно там святые черпают свою чудотворную силу, ровную и неистощимую энергию на служение Богу и ближнему, спасая тысячи вокруг, меняя ход религиозной и даже светской истории.
Именно поэтому святой Фома возвысил призвание, которое, как он полагал, возводит к таким высотам созерцания, что душа исполняется ведения и открывает миру свои тайны.
По правде говоря, его скупая фраза "религиозные институты, поставленные проповедовать и учить, являются высшими по чину", сбивает с толку. Невольно представляется благочестивый, старательный клирик, снующий между библиотекой и учебным классом, и не понятно, как христиане могут на этом успокоиться. Но беда в том, что многие, в том числе и принадлежащие к "смешанным" орденам, вовсе не стремятся к большему. И тогда, если вы сносно читаете лекции, применяя к жизни кое-какие положения школьного богословия, вы уж - почти совершенство ...
Но нет, обратим же свой взор на пламенные слова о том, когда можно оставить созерцание ради действия. Прежде всего, Propter abundantiuam divini amoris. "Смешанная жизнь" лишь тогда выше созерцательной, когда любовь столь страстна и преизобильна, что сама собой изливается в проповеди и научении. Другими словами, как учиил святой Фома, так называемое "смешанное призвание" выше созерцательного, если по сути своей более созерцательно. Этот вывод напрашивается сам собой и обязывает ко многому. Получается, что доминиканцы, францисканцы, кармелиты должны быть сверх-созерцателями. Иначе, святой Фома противоречит самому себе.
Дотягивают ли до нужной высоты "смешанные" ордена в сегодняшней Америке? Не знаю. Во всяком случае, они нашли компромисс, распределив служения между монахинями и священниками. Монахини предаются созерцанию в обителях, а священники учат и проповедуют в колледжах и городах. Такое устроение не противоречит ни "Umbratilem", ни учению о мистическом Теле, если, конечно, обстоятельства не позволяют ничего иного. Но святой Фома начертал программу, гораздо более совершенную и подходящюю для Церкви и каждого из ее членов.

А что же созерцательные ордена? Их уставы и порядки, казалось бы, располагают к созерцанию; если же у их членов ничего не получается, то уклад жизни тут не причем. Допустим, эти ордена ни на йоту не отступили от замысла своих основателей, и посмотрим, нет ли в них чего-то еще?
И вот, оказывается, что чисто созерцательных орденов просто не существует, - в уставе каждого из них сказано о contemplata tradere . Даже первоначальное "Уложение" (Customs) картузианцев, пекущихся о монашеском безмолвии и уединении, говорит, что монахи должны копировать манускрипты и писать книги, проповедуя миру пером и тогда, когда их уста сомкнуты.
Цистерцианцы такого правила не вводили. Более того, особым положением они ограничили книгопечатание и запретили поэзию. И несмотря на это, их орден дал целую школу богословов-мистиков, прекрасное соцветие бенедиктинской духовности. Я только что цитировал главу школы, святого Бернарда, но если бы даже цистерцианцы вовсе не делились с остальной Церковью плодами созерцания, contemplata tradere осталось бы существенной частью их жизни, ведь аббат и духовники всегда питали братию добрым хлебом мистического богословия, горячим, дымящимся, только что изъятым из печи созерцания. Именно такое слово услышал некогда от святого Бернарда ученый клирик из Йорка, который бросил книги и ушел в лес, где буки и вязы учили монахов премудрости.

Настал черед "деятельных" орденов. Как быть с ними? Да и есть они? Ни Малые сестры (the Little Sisters of the Poor), ни другие сестричества не могли бы полноценно служить, если бы не имели contemplata tradere, не делились плодами созерцания. Даже деятельное служение бесплодно если нет внутренней жизни, и притом глубокой.
Как видно, нет такого ордена, где высшее из призваний, созерцание, было бы не просто возможно, но, в той или иной степени, обязательно, где не нужно было бы делиться его плодами. Принцип святого Фомы остался незыблемым: contemplata tradere - высшее из совершенств. Но наделять им одни лишь учащие ордена вовсе не обязательно. Они лучше других оснащены к тому, чтобы передавать знание о Боге, которое имеют по любви к Нему; но есть ордена, призванные обретать само это знание в молитве.
Как бы то ни было, делиться плодами созерцания можно по-разному. Не все пишут книги или произносят речи. Не все исповедуют, обращаясь прямо к душе. Зато молиться могут все; поистине, огонь созерцания проникает всю Церковь, таинственно оживляя Тело Христово, хотя молящийся не всегда это сознаёт это. Св. Фома, кажется, все сводил к видимому, естественному общению (не очень понятно, почему должно быть именно так?), но и в нем можно поделиться с ближним мистическим, опытным знанием Бога.
Прочтите Itinerarium св. Бонавентуры и вы увидите, что лучше о высочайшем из призваний не писал никто. Великий святой говорил о том, что познал, уединившись на горе Alvernia, в том самом пустынном месте, где некогда святой Франциск Асизский, основатель его ордена, получил стигматы. Он молился, и ему открылось, что значило для Церкви это потрясающее событие. "Там", - писал он, - "святой Франциск в молитвенном исступлении вступил в пределы божественного (in Deum transiit), дав пример совершенного созерцания ..., дабы всякий взыскующий Духа мог, как и он, перейти к Богу, выйдя из себя. Он учил этому собственным опытом, а не словами."
Вот ясный и подлинный смысл contemplata tradere, бесхитростно переданный тем, кто сам был совершен в созерцании. Этот путь приобщает к Богу, преображает, возводит к вершинам таинственной жизни и мистического опыта, приобщает ко Христу так, что Христос, живущий в человеке направляет, все его поступки, Сам рождает в других желание искать того же дивного единения. Святые вдохновляют исходящей от них радостью, поразительной живостью, а точнее - тайным присутствием в них Христа, Которому они отдали себя целиком.
Заметьте, и это очень важно, что св. Бонавентура никого не выделяет, - Христос запечатлел Свой образ в святом Франциске дабы привести к полноте созерцания, или, что то же, полноте любви, не избранных, особо одаренных монахов, а всех истинно верующих. В свою очередь всякий, достигший этих вершин, привлечет других. Поэтому de jure, если не de facto, всякий призван, пройдя горнило созерцания, стать одним духом со Христом, идти и возжигать тот огонь, который так хотел низвести на землю Христос.

Призвание, на самом деле, одно. Учит ли кто, подвизается в монастыре, ухаживает за больными, состоит в ордене, женат или одинок, стар или молод, занят тем или другим, каждый призван к совершенству, углублению в духе, молитве, к тому, чтобы делиться плодами созерцания, если не словом, то примером.
Возгоревшееся в душе пламя любви распространится в Церкви и в мире так далеко, как ни сами мы, ни наше слово не достигнет. Святой Иоанн Креста писал: "Слабый проблеск настоящей любви дороже в очах Божиих и полезнее для Церкви, чем все дела вместе взятые."
Бог знал нас прежде, чем мы родились. Он знал, что одни восстанут против Его любви и милости, а другие - возлюбят, едва научившись любить, и не отступят никогда. Он знал, что ангелы на небесах возрадуются, когда обратятся заблудшие, и что Он когда-нибудь соберет нас всех здесь, в Гефсимании, - для Себя, во славу Своей любви.
Жизнь в монастыре - часть таинства. Мы все приобщены к тому, что гораздо выше нас, и не вполне понимаем, что это такое. Но мы знаем, говоря языком богословия, что мы - члены мистического Тела Христова, едины в Том, ради Которого все сотворено.

В каком-то смысле, мы постоянно странствуем, бредем, неведомо куда. Но вместе с тем, мы уже прибыли на место. В этой жизни нам не дано успокоиться, во всей полноте обладая Богом. Поэтому мы странствуем во мраке. Но мы уже обладаем Богом по благодати, а значит, уже прибыли на место и обитаем во свете.

О, сколько еще идти в поисках Того, в Котором я уже успокоился! Ныне, Боже мой, я могу говорить только с Тобой, потому что никто больше не поймет меня. Я не могу никого из смертных взять с собой в то облако, где свет Твой и мрак, где я одинок и растерян. Я не могу никому изъяснить, как мучительна радость о Тебе, какая это потеря - обладание Тобой, как я далек от всего, когда пребываю в Тебе, как я умираю, рождаясь в Тебе, ведь сам я ничего об этом не знаю; знаю лишь, что хочу, чтобы это кончилось, и хочу, чтобы это началось.

Ты противоречишь всему. Ты бросил меня на ничейной земле. Каждый день Ты водишь меня под теми деревьями и твердишь: "Уединение, уединение." Ты все переменил и бросил к моим ногам весь мир. Ты сказал: "Оставь все и следуй за мной", а после приковал к моим ногам пол-Нью-Йорка. Я стою на коленях за той колонной, а в уме моем шумно, как в конторе. И это - созерцание?

Как все было прошлой весной, в день святого Иосифа, на тридцать третьем году жизни, когда я, будучи рукоположен в клир, собирался принести окончательные обеты? Мне тогда казалось, что Ты просишь не мечтать об уединении и созерцательной жизни. Ты хотел, чтобы я оставался в послушании у старших, которые, я знаю наверняка, заставят меня писать, преподавать философию или дадут с дюжину других поручений. В конце концов я стану духовником, который четырежды в день проповедует мирянам, приехавшим в монастырь. А если и не буду занят чем-то одним, то мне все равно не будет покоя с двух ночи до семи вечера.

Мне ли не знать, как это бывает? Ведь я целый год писал житие матери Berchmans, которую послали в новый траппистский монастырь в Японию, и которая хотела уединиться для созерцания. Что с ней стало? Она стояла при дверях, ухаживала за гостями, была ризничим, экономом, смотрела за сестрами из мирян - все сразу. А если ее от чего освобождали, то лишь затем, чтобы дать другую работу, еще тяжелее прежней, делали, к примеру, наставницей послушниц.

Martha, Martha, solicita eris, et turbaberis erga plurima ...

Готовясь принести обеты, я спрашивал себя, выполнимы ли они там, где я живу? Если я призван к созерцанию, а они мне в этом не помогают, а лишь мешают, что тогда?

Но, думая так, я не смог молиться.

Когда пришло время обетов, я уже не знал, что такое созерцательная жизнь, к чему я призван, зачем нужен цистерцианский орден. Да и что я тогда вообще знал и понимал? Я лишь верил, что Ты хочешь, чтобы я принес обеты именно здесь, именно в этот день. Зачем? Это знал только Ты. Я же должен был делать, что говорят и ждать, когда наступит ясность.

В то утро отец аббат молился надо мной, а я лежал посреди храма ничком и улыбался, глотая пыль, потому что, не зная как и почему, сделал поразительно верный шаг. Но моей заслуги тут не было, это Ты совершил во мне Свою работу.

С тех пор прошло несколько месяцев. Ты не угасил моих устремлений, но даровал мир, и я начинаю понемногу прозревать. Я начинаю понимать, что происходит.

Ты привел меня сюда не для того, чтобы я стал особенным, принадлежал к какому-то чину. Ты хочешь, чтобы я думал о том, Кто Ты, а не о том, кто я. Да Ты и вовсе не хочешь, чтобы я много думал, потому что возносишь меня над мыслью. Если же я непрестанно буду гадать, кто я, где я и зачем, то Тебе меня не поднять.

Я не драматизирую и не говорю: "Ты просил всего, и я от всего отрекся". Я хочу, чтобы исчезло все, что нас разделяет; а если я отступаюсь, полагая, будто нечто прошло между нами, от меня к Тебе, то непременно замечаю, какая между нами пропасть, вспоминаю, как Ты далек от меня.

Боже, этот разрыв и эта удаленность убивают меня.

Поэтому я так жажду уединения, жажду исчезнуть для всего тварного, умереть для него, не знать его, ибо оно напоминает о том, как Ты далек от меня. Творение свидетельствует о Тебе, о том, что Ты вне его, хотя Ты и в нем. Ты создал мир и поддерживаешь его Своим присутствием, но он скрывает Тебя от меня. Я хотел бы остаться один, вне всего. O, beata solitudo!

Я знаю, что только оставив все тварное, смогу прийти к Тебе; я горевал оттого, что Ты словно приговорил меня оставаться здесь. Ныне же печаль моя ушла, и я предвкушаю радость, рождающуюся из последней скорби. Я начинаю понимать. Ты научил меня и утешил, я снова надеюсь и познаю. Я слышу, как Ты говоришь мне:

Я дам тебе то, чего ты жаждешь. Я введу тебя в уединение. Я поведу тебя непостижимым путем, потому что хочу, чтобы он был самым кратким. Знай же, что все вокруг вооружится против тебя, будет попирать, ранить, причинять боль, и так низведет к уединению.
От этой вражды ты скоро будешь оставлен, изгнан, покинут, отвергнут и останешься один.
Все, что коснется тебя, будет обжигать; тебе будет больно, и ты будешь отдергивать руку, покуда не удалишься от всего. И тогда ты останешься совсем один.
Чего бы ты не возжелал, все будет палить тебя, как раскаленное клеймо, и ты побежишь прочь от боли, чтобы быть одному. Вся тварная радость обернется болью, ты умрешь для нее и останешься один. Все доброе, что любят, жаждут и ищут люди, придет к тебе, дабы умертвить, отсечь от мира и его забот. Тебя будут хвалить, и ты будешь заживо сгорать от похвал. Тебя будут любить, и любовь смертельно ранит твое сердце.
Ты изнеможешь от тяжести даров, которыми будешь наделен. Ты узнаешь, как бывает сладка молитва, но пресытишься и побежишь прочь.
После же похвал и любви, Я отниму все дары, любовь, похвалу, и ты будешь окончательно забыт, брошен, станешь никем. В тот день ты познаешь уединение, которого так долго жаждал, уединение, которое будет плодоносить в душах тех, кого ты никогда не увидишь.
Не спрашивай Меня, когда это будет, где и как - на горе, в тюрьме, пустыне, концлагере, больнице или Гефсимании? Это неважно. Не спрашивай же, ибо Я не отвечу. Ты узнаешь все сам, когда сбудется.
Ты вкусишь настоящего уединения, Моей муки и нищеты, Я возведу тебя к вершинам Моей радости, ты умрешь во Мне и все найдешь в Моей милости, которая сотворила тебя для этого и привела из Прадес на Бермуды, в Санкт-Антонин, Окэм, Лондон, Кембридж, Рим, Нью-Йорк, Колумбию, Корпус Кристи, колледж св. Бонавентуры, цистерцианский монастырь, к нищим, подвизающимся в Гефсимании - с тем, чтобы ты стал братом Богу и познал Христа опаленных.

SIT FINIS LIBRI, NON FINIS QUAERENDI

<<наверх>>