Предисловие к японскому изданию "Семиярусной горы"
ПЕРЕВОД: Андрей Кириленков
Ни одна из книг Томаса Мертона не пользовалась таким успехом, какой выпал на долю "Семиярусной горы", вышедшей впервые в Америке в октябре 1948 года. К августу 1963-го, когда готовилось ее японское издание, "Семиярусная гора" выдержала много изданий - в твердом и мягком переплете, в Соединенных Штатах, Великобритании (под названием "Избрав молчание" и с предисловием Ивлин Во), на других языках - в Аргентине, Бельгии, Бразилии, Дании, Франции, Германии, Италии, Голландии, Португалии, Испании, Швеции.
Целых пятнадцать лет автор ничего не говорил о книге, сделавшей его знаменитым. К японскому же изданию Мертон написал предисловие, которое так и осталось единственным - больше он о своей книге не написал ни строчки.
В Токио книга вышла в 1966 году. К тому времени предисловие уже напечатали в одном из номеров "Квинз уорк" под названием "Представляя книгу". Это была копия рукописи Мертона, уже хорошо известной его друзьям и почитателям.
C тех пор, как написана "Семиярусная гора", минуло почти двадцать лет. Настала пора еще раз поразмышлять над прошлым, над повестью и над тем, как она пересказана. Предисловие - хороший повод.
Сегодня, наверное, я бы все сделал иначе. Кто знает? Когда писал эту книгу, я был молод, и с этим ничего не поделаешь. Теперь книга не моя, и я не вправе перелагать ее на новый лад, глядя с высоты прожитых лет. Повесть принадлежит многим, и автор над ней больше не властен.
Так обстоит дело с книгой, а как же тот, кто ее писал?
Однажды решив, что стану христианином, монахом, священником, я никогда не думал, что мог бы жить иначе. Случись мне выбирать снова, я бы снова отрекся от мира, вышел из общества. Если хотите, все мосты сожжены. И все-таки, мои интенции, исходные посылки стали иными.
Я писал эту книгу, будучи еще весь во власти порыва, в котором я - решительно и свободно - оставил прежнюю жизнь. Мне казалось, что разрыв и отречение - самое важное на свете. Это настроение задавало тон повести.
С тех пор я научился сострадать миру, ведь его населяют люди, сделанные из того же теста, что и я, во всем мне подобные, а не диковинные, обманутые чужаки. Некогда отвернувшись от "их мира", я, почему-то, отвернулся и от них. Но отринув их суету и самообман, я страдал вместе с ними; как и они, слепо и отчаянно уповал на счастье.
Многое роднит меня с теми, кто остался в миру, но только не их иллюзии. Я не могу вместе с ними поклоняться материи, мощи, количеству, скорости, политике, силе. Всем этим люди превратили мир в сущий ад, извергший кошмарное пламя двух мировых войн; ад духовной опустошённости и звериного бешенства, Освенцима и Хиросимы. Все это я могу и должен отвергнуть, чего бы мне это не стоило. Да и никто в здравом уме этого не примет. Однако не все так просто - часто, искренне порывая со следствием, мы носим в себе причину.
Я всегда считал, что, став христианином, а точнее, придя ко Христу, я освободился от всего, чем люди обманывают сами себя, чем они одержимы. Могу лишь подтвердить, что от толпы, грубо и бесцеремонно попирающей свободу и разум, защитит только вера. Вера, и только вера, открывает человеческое сердце навстречу свободе детей Божиих (can open the inner ground of man's being to the liberty of the sons of God) , спасает от соблазна жить, забывая о своей внутренней сути. (preserve him from the surrender of his integrity to the seduction of a totalitarian life) О чём бы человек ни думал, он что-то принимает на веру. Если он верит расхожим идеям и лозунгам, то, становясь рабом внешнего, предает внутреннее. Если думает, что вера умерла, а видимый мир самодостаточен, он все равно "верит", что будет счастлив - так или иначе. Человек не может не верить; то, во что он верит, - его бог. Но покланяющийся материальному или человеческому, служит тому, что обречено на подвержено распаду, смерти, скорби, лжи, горю. Подлинно свободен лишь тот, кто вверил себя беспредельному, неопределимому, превосходящему человеческое разумение; тому, что есть Всё, и потому - ничто из ограниченного и отдельного. Всё есть "ни-что", ибо будь оно "чем-то", оно перестало бы быть Всем. Этой свободы я и ищу - свободы принадлежать "ни-что", жить во Всём, Всем, для Всего, а точнее, Тем, Кто есть Всё. На христианском языке это значит - жить "во Христе", "в Его Духе", ибо Дух, как ветер, веет, где хочет; Он - Дух Истины . "Истина вас освободит."
Если меня освободит истина, я уже не принадлежу себе и должен совлечь с себя мнимое "я", "я" как объект, "вещь". Я должен превратиться в "ни-что", ибо тогда я во Всём, и во мне живёт Христос. Но живущий во мне живет и в тех, кто меня окружает. Он незримо пребывает посреди них, в этом хаосе, но никто не знает Его и не узнает, потому что Он - "ни-что". Тот, Кто не может страдать, потому что есть Всё, страдает от ужасов этой жизни, злодеяний, лжи, невиданного доселе насилия. Он страдает в нас, чтобы мы могли жить в Нём.
Множество слухов разлетелось по миру с тех пор, как я стал монахом. Говорят, будто я ушел из монастыря, вернулся в Нью-Йорк; уехал в Европу, в Южную Америку, Азию; ушел в затвор, женился, спился, умер.
Я все еще в монастыре и не собираюсь уходить. У меня нет сомнений, что я - на своем месте. Если меня куда и влекло, то лишь к большему уединению, более монашеской жизни. Поэтому я, можно сказать, везде. Монастырь - не дом; я не пускал здесь корней, не устраивался навсегда. Здесь нет частной жизни; я исчез из мира, ничего не жду, но прикровенно, я - всюду, всему сострадаю. Везде можно быть, лишь став "ни-кто".
Уйдя в монастырь, я не бежал от мира. Мне близки его муки и страдания. Всякий, кто живёт, не пытаясь утвердиться, вне насилия, смиренно, мирно, по-своему служит миру. Некоторые идут дальше, посвящая себя чему-то одному. Такой путь выбрал и я. Я отвергаю войну и политическую тиранию, от которых гибнут мир и человечество, протестую против их зла и ужасов. Своей монашеской жизнью, обетами я говорю НЕТ концлагерям, бомбардировкам, политическому фарсу, узаконенному убийству, расизму, экономическому диктату, цивилизации, которая, разглагольствуя о мире, может лишь разрушать. Когда я молчу, я протестую против лжи политиков, агитаторов и зазывал. Когда говорю, - убеждаю, что моя вера несовместима с неправдой и насилием, как несовместима с ними и Церковь. Да, мои единоверцы часто стоят за войну, расовый гнет, диктатуру - лживую, надутую. Я должен противостать и им, причем им - в первую очередь.
"Христианский мир" слишком тесно связан с культурой, политическими и общественными институтами, которые пятнадцать столетий господствуют в Европе и вообще на Западе. В этом его главная "проблема". Первые монахи - уже в IV веке - восстали против двусмысленного положения, в котором оказалась Церковь, против ее несвободы. С тех пор европейское христианство достигло многого, но успех его часто сомнителен. История выносит ему приговор, и я рад этому. Я верю, что христианство, наконец, освободится и перестанет подчиняться силам "мира сего", но очень осторожно отношусь к "оптимизму" христиан, наивно уповающих на временные улучшения, забывая, что их вера эсхатологична. Их надежды не сбудутся!
Я же говорю НЕТ силам мира сего и ДА - добру в мире и человеке. Я говорю ДА красоте мира, но ничего не присваиваю, - чтобы мое слово освобождало, а не порабощало. Я говорю ДА людям, моим братьям и сестрам, хотя никто из них не принадлежит мне, и я не принадлежу никому, - чтобы моё слово утверждало в свободе, а не подчиняло. Я хочу быть людям больше, чем другом, поэтому я всем, как чужой.
Итак, досточтимый читатель, в этой повести я говорю с тобой не как автор, не как рассказчик, не как философ, не как друг - я говорю, в каком-то смысле, как твое "я". Как это бывает? Не знаю. Но прислушайся, быть может, за моими словами ты расслышишь кого-то еще. Уже не меня, а Того, Кто живет и говорит в нас обоих!
<<наверх>>