Во чреве китовом

Мир прозрачен для Бога, но Бог слишком сокровенен, чтобы о Нём говорить, слишком свят, чтобы Его видеть. На глубине моего моря рыбы багровы. Я двигаюсь к моему призванию во чреве парадокса.
Знамение Ионы

Предстояло возвести новые здания, полностью перестроить и расширить ферму. Все торопились, понадобилось много машин. Когда кругом толпы послушников, кипит работа, в новых помещениях механизированная рота строителей трудится в поте лица, полной тишины как-то не ждёшь.
Знамение Ионы

Никто так не меняется с каждым новым поколением монахов, готовящихся к посвящению, как их наставник. Я каждый раз словно заново начинаю свой путь в цистерцианском монастыре, но уже не задаюсь отвлечёнными вопросами, ибо не могу позволить себе снова роскоши и мучений монашеского отрочества. Я - взрослый монах и не хочу тратить время на то, что не касается самой сути дела. Сердцевина всего - не идея и не идеал, но Сам Бог, найти Которого можно, не соотнося настоящее с будущим или прошлым, но погружаясь в настоящее, как оно есть.
Знамение Ионы

Дерево прославляет Бога прежде всего тем, что оно - дерево. Его послушание - быть тем, чем Бог его задумал. Оно, так сказать, "соглашается" принять Его творческую любовь. Оно выражает идею, сущую в Боге, неотличимую от Его сущности и тем самым подражает Богу, оставаясь самим собой.
Cемена созерцания

Всё - ради Иисуса, через Марию, с улыбкой. Таков был девиз дом Иакова, но не Мертона. Мертону претили всякие лозунги, тем более - религиозные. Шутки аббата тяготили его, проповеди - нередко раздражали. Иисус должен стать нам приятелем, - говорил аббат монахам, - закадычным другом (185). Христос, привлёкший в свое время Мертона, Христос икон и Преображения, в приятели не годился.

И всё-таки Мертон признавал, что дом Иаков ему нужен. Настоятель и его монах, несмотря на богословские расхождения, разность характеров и домашние баталии, искренне почитали друг друга. По-разному выражая себя, оба любили Церковь и были настоящими монахами. Ни один из них не считали Церковь и монашество чем-то застывшим. Мертон понимал, что аббат – действительно пастырь, для которого насельники - не часть механизма, а люди, требующие участия и внимания. (Одному из братьев, который был помешан на цветах, аббат поручил следить за цветником возле придорожной часовни.)

Беспокойство и сомнения, донимавшие Мертона, аббат связывал с тем, что в детстве тот был обделён лаской и лишен здоровой и радостной религиозной атмосферы в семье. Но это нисколько не мешало ему относиться к Мертону с глубоким уважением, и он не только поощрял его писательские труды, но и доверял ему пастырское служение в общине и сам иногда исповедовался у него.

Мертону без своего аббата пришлось бы очень нелегко. Не в силах сказать «нет», он предоставлял это дом Иакову, потом долго сетовал на него, но рано или поздно соглашался и благодарил. Аббат был для Мертона своего рода тормозом, помогавшим преодолеть губительную порывистость. Как бы Мертон ни роптал, он в глубине души понимал, что именно такой, сверхзаботливый аббат ему и нужен.

Сам он нёс двойное бремя - и за себя, и за дом Иакова. Близился к концу 1949 год, и Мертон очень устал. Я - созерцатель, который вот-вот свалится от непосильного труда, - записал он в дневнике 20-го декабря.

Я думаю, это - грех и расплата за грех, но на этот раз надо как-то обратить это себе во благо, к возрастанию... Вчера, когда освящали новой главный алтарь, с меня словно спадали одна пелена за другой. Я стоял, а потом сидел закрыв глаза и думал, зачем я так много читаю, пишу, говорю и почему меня так волнуют вещи, которые едва касаются моей жизни, - восемь лет назад, попав сюда, я понимал больше, чем сейчас (186).

Очень много сил отнимало новое монастырское служение. В декабре 1949-го года дом Иаков поручил Мертону учить послушников богословию, полагая, что писательский талант будет ему хорошим подспорьем. Так начался отсчет шестнадцати годам преподавания; на него уходило уйма времени и сил, но это возмещалось сторицей и ему, и его подопечным. Сам Мертон как-то обмолвился, что за три месяца, уча других, он узнал больше, чем за четыре года собственной учебы (187).

Переутомление быстро сказалось, и Мертон заболел. Последние дни Великого поста 1950-го года он провёл в изоляторе, а в сентябре его отправили в больницу в Луивилль, откуда через месяц отпустили, прописав долечиваться покоем. В ноябре пришлось снова лечь в больницу - лечить нос и колит. В монастырь он вернулся в декабре, полный сил и желания снова взяться за перо. За три месяца он закончил «Восхождение к истине» и «Хлеб в пустыне» - книгу о Евхаристии. Ещё на четыре книги был подписан контракт с издательством "Харткурт Брейс".

Дом Иаков Фокс не только обладал деловой хваткой и добивался для монастыря финансовой независимости - он думал о переменах и реформах монастырского уклада. Вскоре после избрания он позволил тем, кто принёс окончательные обеты, пользоваться монастырским владениями за пределами небольшой территории, которую прежде монахам разрешалось покидать только по делу. Сперва для прогулок, чтения и медитаций отвели двор к востоку от главного здания, а позже, в 1951-м году, и все земли со стороны основной дороги, довольно обширные - с лугами, водоёмами и лесами. Послушникам разрешалось выходить на лесистый утёс за восточной стеной монастыря, а Мертон получил от аббата ещё одну привилегию – он мог принимать гостей и гулять с ними по монастырским владениям. Позже это распространилось и на остальных монахов.

Итак, монашеский мир расширялся, и Мертон оказался здесь одним из первых. Нововведения пришлись как нельзя кстати: обитатели монастыря порой “чувствовали себя, как на подводной лодке”, - вспоминал дом Иоанн Од Бамбергер, тогда ещё послушник (188). И впрямь, к середине 50-х в помещёниях, рассчитанных на семьдесят монахов разместилось около трёхсот. (Послушники часто уходили из монастыря, а на их место приходили новые. С некоторыми приходлось расставаться очень быстро. Например, одному послушнику, вздумавшему покурить на своем соломенном тюфяке, пришлось покинуть обитель на следующее же утро.)

В июне 1951 года, на десятом году монашества, Мертон писал о том, как он изменился: Я стал совсем другим. Человек, который начал этот дневник, уже мёртв, равно как и тот, кто написал «Семиярусную гору». А уж тот, о ком в этой книге говорится, мёртв и подавно... Её написал человек, о котором я и слыхом не слыхивал (189).

До тридцати шесть лет Мертон дожил, не имея гражданства. Пришла пора становиться гражданином Соединённых Штатов. Шаг этот для него не был пустой формальностью. Он критиковал Америку, сетовал на “детский лепет в учебнике американского гражданина”, который его обязали проштудировать; но вместе с тем он чувствовал, что связан с этой страной так, как не был связан ни с Францией, ни с Англией. Став монахом, он, по иронии судьбы, оказался ближе к обществу, которое покинул. Я пришёл в монастырь, чтобы обрести своё место в мире, - писал он в марте. - Если мне это не удастся, я потрачу время зря (190). Прибыв 22-го июня в Федеральный Суд в Луисвилле, Мертон увидел там репортёра, который наблюдал за церемонией. Странный этот мир, - писал потом Мертон в дневнике, - если журналист волнует только траппистского монаха, из мира ушедшего. Внимание публики привлекал именно он, человек не от мира сего, участвующий в мирской церемонии, - событие в ура-патриотическом духе 50-х. Вскоре после этого Мертона назначили наставником «схоластов» - монахов, готовящихся к рукоположению. Новое служение очень мешало вожделенному уединению. Впрочем, он обнаружил, что общение с подопечными заводит его в неизведанные места. Что это за новая пустыня? - спрашивал он себя. - Имя ей сострадание. Нет пустыни страшнеё, прекрасней, суровей и плодоносней (191).

В октябре 1951 года благодаря аббату, придумавшему для него должность лесника, Мертон получил возможность больше бывать в лесу, в одиночестве. Он помечал деревья для вырубки и определял места для новых посадок. В лесу стнаовилось легче на душе, дышалось свободнне. Я словно очутился в другой стране, - писал он.

Облечённый новым титулом, Мертон проводил дни среди деревьев, изучая попутно монастырские владения, которых прежде не видел. Одним из его открытий был величественный холм, который он назвал Горой Кармил, в память о месте, где Бог явился пророку Илии не в буре, а в “веянии тихого ветра”, и где в XII веке основали кармелитский созерцательный орден.

Это лучший из холмов, - писал Мертон в январе 1952 года. - Он тянется с севера на юг до озера, и с почти безлесой вершины открывается вид на часть штата - леса и леса на много миль к северу. Подходящая местность для затвора, но трапписты не бывают затворниками. Леса наполняют меня своей тишиной, и потом до самого вечера, даже в хоре и на Мессе, я как в лесу (192).

Однажды, в феврале 1952 года, Мертон сидел под деревом на кедровом бревне и глядел на светло-голубые холмы. Вдруг ему почудилось, что он - морская тварь, обитающая в подводной пещере и знающая о суше только по слухам. С волнуемой ветром поверхности моря, освободившись от планов и замыслов, он ушёл в глубину, где не бывает шторма. Там - только мир, мир, мир... Там - мы молимся, плавно и неспешно, как плавают рыбы... Из этой глубины, мне кажется, не поднимаются слова, там они только тонут. Эти воды нельзя присвоить, они - ничьи... Ничто не тревожит святую растительность. Нейтральная территория. Ничейное море. Не хочет ли Бог, чтобы я написал об этой, второй глубине? Мертон сознавал, что ещё глубже есть третья, где плавают в густом мраке, не плотном, как вода, а лёгком, как воздух. Там - звёздный свет неизвестно откуда, и молитва, тихая как луна, ожидающая Искупителя... Всё чревато разумом, но всё - ночь. Там не место игре ума, там - одно лишь трезвение... Всё - дух. Здесь поклоняются Богу, здесь узнают Его приближение, здесь принимают Его именно потому, что ждут. Но, не успев приблизиться, Он удаляется; ещё не придя - уходит. Его не было рядом, но Он исчез навеки. Он есть - и Его нет. Всё и Ничто. Ни свет, ни мрак, ни высота, ни глубина, ни там, ни здесь. На веки и веки. В ветре, поднятом Им, ангелы восклицают: “Единый Святой ушёл”. И вот, я лежу мёртвый под сенью их крыл... Как странно пробудиться и увидеть небо внутри себя, под собой, над собой, повсюду; так что дух един с небом, и всё - только ночь (193).

Как-то раз к Мертону попали рисунки умственно отсталых детей. На многих из них был изображён Иона во чреве китовом - пророк, спасшийся от морской пучины. Мертону показалось, что это первые настоящие произведения искусства, которые он увидил после поступления в монастырь. В Ионе он признал самого себя, а кита, в котором тот был погребён, - единственной помехой к тому, чтобы обрести, наконец, своё лицо. Многие... крещёные во Христа, восстали из бездны, так и не поняв разницу между Ионой и китом. Нам дорог кит. Иона брошен в морскую пучину... Надо извлечь его из чрева китова (194).
<<наверх>>