Обеты

Дрожжи, которые Бог соскреб с греческих горшков, стали закваской для всего мира

Не спрашиваю Тебя,
где, на каком кресте я умру,
это написано и исполнено здесь,
на каждом распятии, на каждом престоле.
Повесть моя тонет и уходит в забвение
в пяти Иорданах Твоих ран
Я кричу Твоим голосом: “Consummatum est.”
Биография

В январе послушники работали в лесу, неподалёку от озера... Эхо топоров разносилось по тихому лесу... Работу ради молитвы не прерывают. Американские трапписты не так представляют созерцание... Но тогда, в январе, я был ещё зелен и не успел освоиться с их путаными и нелепыми порядками... Время от времени я поглядывал сквозь деревья туда, где возвышался шпиль монастырской церкви, и повторял в уме строку из псалма восхождения: "Господь со Своим народом отныне и до века". Так оно и было.
Семиярусная гора

Мир ужасен, люди умирают от голода и холода, отчаяние низводит их до ада, а я сижу здесь, счастливчик и баловень, и пишу книги, и почитатели пишут мне, восхищаясь, как много я оставил, уйдя в монастырь. Хотел бы я спросить у них, что же, собственно, я оставил, кроме головной боли и ответственности?
Знамение Ионы

Подлинное уединение не в чем-то внешнем, не в том, что вокруг нет ни людей, ни шума. Оно - бездна, разверзающаяся в вашей душе. Эту бездну рождает жажда, которую не насытит ничто тварное.
Семена созерцания

В моём священстве крылся тайный смысл моего появления на свет. Десять лет назад, когда я и думать не мог о рукоположении, я вдруг понял, что священство для меня - вопрос жизни и смерти.
Знамение Ионы

Христианская жизнь, в особенности – жизнь созерцательная, непрестанно открывает Христа там, где раньше Его не замечал и не ожидал встретить.
Знамение Ионы

Закончив автобиографию, где монашество и траппистский монастырь предстали в самом лучшем свете, Мертон стал терять ощущение Божьего присутствия и не мог совладать с рассеянностью, когда пел в хоре. Он был завален работой, и это его тяготило: в дневниковые заметки того времени попал список из двенадцати книг и брошюр, которые ему предстояло написать. Его мучила бессонница, донимали сомнения - на своём ли он месте у траппистов.

Он часто думал о картузианцах, монашеском ордене, в котором дозволялось жить уединенно. Монахи-картузианцы были отшельниками внутри общины. Трапписты же, полагал Мертон, отменив уединение, отменили и созерцание. Однажды, пав духом после неприятностей с орденским цензором, Мертон ополчился против “потогонной” этики: Трапписты думают, что воля Божия в том, что трудно даётся, заставляет страдать и потеть... Если мы не тратим телесных сил, то сомневаемся, правы ли... Если же измотаны до предела, думаем, что сотворили нечто великое (166). В особо мрачные дни Мертон жалел, что не знал о картузианцах, когда выбирал между домом Дружбы и Гефсиманией.Временами ему не давала покоя тяга к странничеству. Есть что-то в моей натуре, - писал он в начале 1949-го года, - из-за чего я мечтаю о бродяжничестве. С тоской думал он о нищих святых скитальцах, вроде св. Бенедикта Иосифа Лабра . Он считал себя удручающе респектабеленым (167) и чувствовал себя уткой в курятнике (168). Аббат и духовник видели волю Божию в том, чтобы Мертон, однажды став монахом в Гефсимании, никуда больше не уходил. Тот как правило соглашался. В январе 1947-го года, незадолго до окончательных обетов, он писал:

Нет никакой логики в искушении бежать [к картузианцам]... Бог поместил меня туда, где я день за днем и час за часом провожу в занятиях, подвигающих меня к черте, за которой начинается молитва. Стоит переступить эту черту, как входишь в простое и молитвенное единение с Богом... Глупо уступать помыслу, внушающему мне, что в другом месте я в одночасье достигну молитвенных высот... Сюда поместил меня Бог... и если Ему когда-либо будет угодно, чтобы я покинул это место, Он устроит всё, не оставляя сомнений в Своём промысле (169).

Важно жить для Бога, а не для созерцания, - напоминал Мертон себе. - Стоит только остановиться, как сразу оказываешься в месте назначения (170).

19 марта 1947-го года, в день св. Иосифа, Мертон дал пожизненные обеты нестяжания, целомудрия, послушания, продолжающегося обращения и осёдлости, и всё это - в Гефсиманском монастыре. Но сознательно и от сердца принесённые обеты не освободили до конца от сомнений. Спустя несколько месяцев один из братьев застал смущённого Мертона в библиотеке in flagrante delicto» , когда тот, как зачарованный, разглядывал картузианские монастыри конца прошлого века (171). Узнав о том, что известный монах-бенедиктинец перешёл к картузианцам, Мертон позавидовал ему, понимая, впрочем, что страсть, которую он питает к чужому ордену не совпадает с велением совести. Видя, как тягостно Мертону спать в общей спальне, дом Фредерик переселил его в комнатку под лестницей, давая тем самым вкусить хоть малую толику вожделенного уединения. Тревожным признакам нездоровья Мертон обрадовался - в изоляторе появился досуг для созерцания. Перебравшись в келью, я стал другим человеком, - писал он в дневнике, когда был в изоляторе. - Молюсь, как и должно на самом деле... Просто предавая себя Богу... Здесь у меня уйма времени. Ни рукописей, ни пишущей машинки, ни беготни в церковь и обратно, ни скрипториума. Не нужно лезть из кожи вон, силясь успеть одно, пока не нагрянуло другое (172).

Смерть по-разбойничьи унесла родителей Мертона, а на седьмом году его пребывания в Гефсимании лишила духовного отца. Дом Фредерик скончался 4 августа 1948-го года, дожив, правда, до того момента, когда смог вручить Мертону первый экземпляр «Семиярусной горы». Напутствуя Мертона в последний раз, он просил его писать, “возгревая в людях любовь к духовной жизни” (173). Аббат, чьё терпение так восхищало Мертона, был к нему добр, как никто другой за всю его жизнь.

Искушения, о которых Мертон рассказывал аббату, когда тот был ещё жив, отступили, словно старый монах унёс их с собой на небо. В сентябре 1948-го года Мертон так писал о глубокой радости и чувстве примирённости с жизнью в монастыре: Любовь водит меня по дому. Я ступаю два шага по земле и четыре - по воздуху. Это - любовь. Это - утешение... Любовь преследует меня по всему монастырю – звучит нелепо, но она просто бьет в меня, как в гонг. Только ею я жив (174).

Восторг длился не долго. К февралю в нём будто иссяк какой-то источник. Он почти не мог писать и был сбит с толку (175). Я вымучивал по пятьдесят страниц, а потом рвал их и начинал всё заново (176). Книга, над которой он бился, вышла, наконец, в 1951-м году под названием «Восхождение к истине». Мертон писал в ней о духовности св. Иоанна Креста, излюбенного мистика, чей путь во тьме роднил их. Мы должны ходить во мраке, - говорилось в одном из самых пламенных мест. - Странствовать в молчании, летать ночью. В целом же на книге лежит отпечаток далеко не лучшего состояния, в котором автор пребывал тогда почти всё время. Она получилась вымученной, академичной и сухой.

Мертон был озабочен близким рукоположением, и этим отчасти объяснялся жизненный спад. Временами его снова влекло к картузианцам, раздражала жизнь в Гефсимании. Книги словно выжали из него всё, слава смущала, а порой вызывала отвращение. Неубывающий поток писем не давал ему покоя. Ему было трудно отсылать отпечатанные заранее открытки, когда требовался личный ответ. Важные посетители посягали на его силы и время. Один из них - Ивлин Во - просил Мертона исправить пунктуацию и тщательно отредактировать книгу. В довершение ко всему, собственные стихи повергли Мертона в такое уныние, что он на время забросил их совсем. Легко давался только дневник - видимо потому, что его не собирались издавать. В январе 1949-го года Мертон думал о том, не умер ли он как писатель. Эта мысль нисколько не лишала меня душевного равновесия; напротив, я был рад (177).

Тогда же произошло еще одно событие, прибавившее ему смятения, - новым аббатом был избран дом Иаков Фокс. На его плечи легли заботы о двухстах монахах, которых надо чем-то кромить, о новых помещениях, о дышащих на ладан и нуждавшихся в ремонте постройках. Монастырю же при более чем скромных доходах - в основном, от платы за Мессы и пожертвований – этого было не потянуть. Тогда дом Иаков решил сделать прибыльной ферму и изыскать другие источники средств. Здесь он, выпускник Гарвардской школы бизнеса и подписчик «Уолл Стрит Джорнел», чувствовал себя знатоком. Но Мертона люди такого склада не привлекали. Он досадовал на заведённые новым аббатом порядки, страдал от грохота машин на ферме. Укрывшись в Гефсимании, он надеялся, что никогда больше не услышит фабричного грохота.

Рукоположение откладывали дважды. Первый раз - по настоянию духовника, второй - из-за смерти аббата. Дом Иаков потребовал, чтобы Мертон сперва открыто объявил, что не намерен переходить к картузианцам, и тот согласился. Тогда аббат в знак своего расположения разрешил ему работать в монастырском хранилище редких книг, одном из немногих тихих и уединённых мест.

19 марта 1949-го года, снова в день памяти св. Иосифа, Мертона рукоположили во диакона. На следующий день он служил благодарственный молебен и был растерян, но очень счастлив. Я думал только о том, как возьму Гостию; вспоминал, кем был раньше, и мне казалось, что церковный свод вот-вот обрушится мне на голову (178). С благоговейным ужасом он думал о предстоявшей Литургии. 8-го мая он писал: Разве я смогу прожить эти две с половиной недели, ни разу не споткнувшись и не упав? (179).

26 мая, на Вознесение, брат Людовик стал отцом Людовиком. Его, распластанного на каменном полу монастырской церкви, одолевали не слёзы, а смех: Поразительно, что Бог выбирает таких людей для таких дел, - словно говорил он кому-то.

Даже мои прошлые грехи не выпадают из общей картины, - размышлял он в письме к сестре Терезе Лентфер, - они лишь оттеняют неизмеримую милость Божию (180). Марку ван Дорену он говорил, что священство – это некая роль в обществе, чего он никогда не хотел. Но как ни странно, на этом этапе жизни, я выполнил своё предназначение (181).

Когда его потом спросили, не нервничал ли он в момент рукоположения, Мертон ответил на траппистском языке знаков: нарисовал в воздухе круг и поставил указательным пальцем точку посередине –мол, наконец-то очутился именно там, куда давно стремился.

Рукоположение превратилось в трёхдневный праздник с нашествием друзей и знакомых. Боб Лакс, Эд Райс, Дан Уолш, Боб Жиро, Джеймс Лафлин и Сай Фридгуд, которых Мертон не видел несколько лет, приехали в монастырь помолиться на его первых Мессах. В конце у меня было такое ощущение, что все, кто приезжал навестить меня, рассеялись по четырём концам вселенной распевая гимны, благовествуя, пророчествуя, говоря языками, готовые воскрешать мёртвых (182).

Среди воскрешённых оказался и сам виновник торжества. После долгожданного рукоположения, он примирил в себе отца Людовик, монаха, и Томаса Мертона, писателя. Как глупо было сетовать на писательский труд, - писал он в июле в своём дневнике. - Он вводит меня в настоящее молчание и уединение. И молиться легче - ведь, едва отрываюсь от работы, я вижу, что зеркало во мне на удивление чисто, глубоко, безмятежно, и Бог сияет там, и я нахожу Его сразу, словно, пока я писал, Он незаметно для меня подошёл совсем близко (183). А спустя ещё шесть месяцев Мертон говорил: Мой [писательский] труд и есть моё отшельничество, поскольку, когда я пишу, только и могу уйти в одиночество и созерцание (184).
<<наверх>>