Томас Мертон против брата Людовика
Кажется, никто не понимает, что один из нас обречён на смерть
В каком-то смысле, мы постоянно в пути, мы идём куда-то, словно бы и не зная куда. Но с другой стороны, мы уже прибыли на место.
Семиярусная гора
На Твоем Кресте твое и мое – едино.
Любовь меня учит читать в Тебе остаток Новой истории.
Я возвращаюсь по вехам лет обратно, к другому детству,
пока не найду ясли, звезду и солому,
Осла и вола, несколько скромных людей,
и узнаю, что родился не во Франции, а в Вифлееме.
Биография
Когда я работаю, пишу, мне лучше. Я становлюсь раскованнее, обретаю покой, забываю об окружающем... Сам же по себе я хочу только одного - уединения... Я жажду исчезнуть в Боге, погрузиться в Его мир, затеряться в тайне Его Лица.
Знамение Ионы
«Семиярусную гору» написал человек, о котором я и слыхом не слыхивал.
Знамение Ионы
Иди, упрямая болтунья,
найди своё место на перекрёстках мира,
испытай там (если руки чисты) своё терпенье.
Рифмами разбереди мою рану,
растрать свою грошовую молитву
в шуме не знающих Христа улиц.
И попробуй спасти хоть одного узника
от этих стен и машин, от этой печали.
Поэт - своей книге
В Гефсиманский монастырь Мертон поступал, думаю принести в жертву свои писательские устремления и “исчезнуть в Боге” (153). Он боялся своего стремления быть на виду, стать влиятельным, стяжать себе имя и славу. Однако тяга к писательству не ослабела. С первого же дня в Гефсимании он вёл дневник; не заставили себя долго ждать и первые стихи.
На заключительных страницах «Семиярусной горы» Мертон пишет о своем писательском “я”, как о тени, прокравшейся вслед за ним в монастырь, как о враге по имени Томас Мертон. Кажется, никто не понимает, что один из нас обречён на смерть (154). Трудно было остаться верным обету послушания и отсечь свою волю, но ещё труднее, видимо, было совсем не писать. В мучительных борениях писатель постепенно одерживал в нём верх. Должно быть, он изначально, по замыслу Божьему, был писателем.
Мертон знал, что трапписты с недоверием относятся к умственному труду, но дом Фредерик был не таков. Сын переплётчика и издателя, ценитель книг, дом Фредерик уже однажды помог напечатать труд старого монаха, отца Раймонда. Узнав о сомнениях нового послушника, аббат похвалил его стихи и время от времени просил его что-нибудь написать. Мертон как мог уклонялся, а однажды даже пожаловался генералу Ордена. Но всё было тщетно. Духовник было запретил ему писать стихи, но и это длилось недолго, поскольку аббат рассудил по-другому. Он верил, что дар Мертона - от Бога, и считал своим долгом помочь этому дару раскрыться во благо всей общины.
В 1942 году в «Нью-Йоркере» появилось стихотворение Мертона, потом - ещё четыре, в «Поэтри». Первую книгу, «Тридцать стихов», Джеймс Лафлин опубликовал в 1944-м, вторую - «Человек в разделившемся море», - двумя годами позже. Всего же вышло семь сборников и один, толщиной с Библию, посмертно. (Еще готовя вторую книгу Мертон получил указание подписываться только светским именем и не публиковать своих фотографий. Это правило дествовало до конца его жизни, и долгие годы почти никто из читателей не имел ни малейшего представления, как Мертон выглядит.)
Когда молодой послушник поведал духовнику, что хочет написать историю своей жизни, тот рассмеялся. В марте 1946 года дом Фредерик поддержал Мертона, и тот принялся за автобиографию. В письме Джеймсу Лафлину Мертон писал, что книга будет чем-то средним между Дантовым "Чистилищем", Кафкой и средневековым мираклем (155). Заранее было готово и название, взятое из "Чистилища" Данте - «Семиярусная гора». В мае 1946 года Мертон, испрашивая благословения Ордена, подал аббату список книг, которые собирался написать в ближайшие годы (в третьем лице, поскольку список предназначался для орденского капитула). Там значились: труд по истории траппистского Ордена, жития святых-цистерцианцев, книга о созерцании, книга о монашеской общине, исследование по древнему цистерцианскому богослужению; на третьей странице, последним пунктом стояло: биография... гефсиманского монаха... родившегося в Европе в семье художников, окунувшегося в пучину коммунизма и современной университетской жизни и в конце концов, милостию и любовью Христа, попавшего в монастырь (156).
Заручившись одобрением аббата и отбросив до времени сомнения, Мертон с головой ушёл в работу над автобиографией. Кафка, миракль, даже Данте отступили, дав простор откровенному рассказу. Законченная рукопись пришлась под стать названию - размер ее был подобен горе. Я никак не укладываюсь в 650 машинописных страниц, - писал Мертон Лафлину в августе.
В конце октября 1946-го года он отослал рукопись своему агенту Наоми Бертон, которая читала её несколько недель. В декабре книга попала к Роберту Жиро. Он отслужил после университета на флоте и стал редактором издательства «Харкут-Брейс» в Нью Йорке. Компания поверила ему, что с этой книгой, по крайней мере, не останется в накладе и согласилась заключить контракт. “РУКОПИСЬ ПРИНЯТА, - отбил телеграмму Жиро, - НОВЫМ ГОДОМ”.
За доброй вестью последовала плохая. Весной 1947 года один из цензоров Ордена едва не приостановил публикацию. Он запротестовал против мест о женщинах и пьянках, а в довершении ко всему, признал стиль никуда не годным и посоветовал Мертону пройти заочный курс грамматики английской грамматики, прежде, чем писать что-нибудь ещё. Книгу пришлось в несколько заходов редактировать и перерабатывать, и дело кончилось тем, что описание самых тёмных событий юности Мертона из неё исчезло а публикация задержалась до 4 октября 1948 года, дня св. Франциска Ассизского.
“Ни я, ни кто-либо ещё в нашем издательстве, - вспоминал Жиро, - не предполагали, что книга станет событием для всей страны. "Во всяком случае, неплохо разойдётся", - думали мы” (158). После первого тиража в 7,5 тысяч и предварительной продажи ещё 20 847 экземпляров стало ясно, что успех обеспечен. До официального объявленной даты выхода в свет пришлось допечатать ещё 20 тысяч. В октябре было заказано 5 900, в ноябре - 13 тысяч, а в декабре - 31 тысяча. Однажды пришёл заказ сразу на 10 тысяч штук. В мае 1949 года Жиро послал в дар автору 100-тысячный экземпляр книги в специальном кожаном переплёте. Всего из первых тиражей распродали 600 тысяч книг в твёрдом переплёте, а счёт изданных в мягкой обложке шёл уже на миллионы. Переиздания до сих пор непрерывно следуют одно за другим. В Англии книга вышла под редакцией и с предисловием Ивлина Во и под названием «Избранная тишина». Её перевели на 16 языков. До Мертона доходили слухи, что ей заинтересовались в Голливуде и на главную роль прочат Гарри Купера (159). (Экранизировать её и в самом деле собирались, но и аббат, и Мертон были против).
В чём же секрет такого успеха? Отчасти, виной тому удивительная история, рассказанная автором, столь же свободном в обращении со словом, как Чарли Паркер - в игре на саксофоне. Но главное - книга пришлась ко времени. Люди с готовностью приняли мертоновскую радикальную критику общественных порядков, за которые ещё несколько лет назад считалось незазорным убивать или гибнуть. Бомбы союзников падали на города, стирая из с лица земли и неся гибель мирным жителям. Было ясно, что виноваты не только Германия и Япония. “После чудовищной войны ждали больших перемен, - говорил Жиро, - но к 1947-му году все поняли: не меняется ровным счетом ничего, и вот-вот разразится новая бойня” (160).
Но ещё важнее был захватывающий порыв Мертона к вере, добровольной нищете, покаянию, молитве, горячее исповедание милости Божией. «Семиярусная гора» бросала вызов представлению о счастье, как вкусной еде, хорошей работе, удобном жилье и любовных победах.
Были в книге и свои изъяны - резкие, саркастические выпады в адрес всего остального, некатолического христианства, покровительственный тон в отношении монашеских общин с менее строгим, чем у траппистов, уставом и наконец, склонность считать, что настоящей высокой святости достигнет только монах. Позже Мертон и сам удивлялся, как он был близорук, и скор на осуждение. Однако недостатки книги не умаляют её неоспоримых достоинств. «Семиярусная гора» остаётся одной из самых захватывающих из когда-либо написанных историй обращения.
Читательский интерес к книге не ограничился тем, что её хорошо раскупали. Мертон получал так много писем, что не мог отвечать на каждое из них. Пришлось рассылать заранее отпечатанные в монастырской типографии открытки. Слава беспокоила его; он сомнения, благоразумно ли поступает, продолжая писать.
И всё-таки он писал. В 1947-м году вышел и был хорошо принят новый сборник стихов - "Образы для Откровения". Другую книгу того же года - биографию матери Берчманc - скоро и милостиво забыли. Удачной оказалась история nраппистского Ордена «Воды Силоама», вышедшая в 1949 году. В том же году появился ещё один сборник стихов - «Слёзы слепого льва» и «Семена созерцания» - сборник эссе о духовности, выдержавший много переизданий и переведённый на разные языки. В 1950-м году была издана биография св. Лютагарды «Что значат эти раны?" - написанный Мертоном ещё в послушничестве образчик нестерпимо приторного католического благочестия.
Книги хорошо раскупали, многие выдержали проверку временем, но сам Мертон питал к ним неприязнь. “Где я набрался этой благочестивой риторики?” - с горечью вопрошал он сам себя, не находя себе места, когда за трапезой читали его «Изгнание оборачивается славой». “[Книга] - противнее самого скверного сыра, когда-либо подававшегося в нашей трапезной” (161). Терзался он даже по поводу «Семян созерцания», куда лучшей книги. В ней не хватает тепла и человеческих чувств, - писал он в своем дневнике (162).
Поражался он и тому, как дерзки некоторые места из «Вод Силоама». Сверяя гранки «Образов для Откровения», он искренне возмущался (164). Плохая книга о любви Божией остается плохой книгой, - отчитывал он себя (165).
<<наверх>>