Hagia Sophia

... словно Сама благословенная Дева, сама Премудрость разбудила меня

Я, можно сказать, обручился с лесной тишиной. Женой моей будет нежная и тёмная теплота всего мира.
Один день странного человека

Она во всем - как воздух, приемлющий солнечный свет. В ней всё процветает, всё славит Бога. В ней все радостно узнают Его. В ней все едины с Ним… Она - любовь, которая связывает всё. Она - жизнь в приобщении и благодарении, жизнь хвалы, праздника и славы.
Hagia Sophia

Как отвратительна нормальность Эйхмана!... «нормальность» больше нельзя считать признаком "здравого ума". В обществе, растерявшем духовные ценности, понятие "нормальности" бессмысленно.
Благочестивая медитация. Памяти Адольфа Эйхмана

Что до ребёнка, который сейчас родился, президент Трумэн выразил суть дела в двух фразах: "Мы изобрели бомбу, - сказал он, - и мы её использовали".
Бомба-первенец

С начала 1961 года Мертона наконец-то появился свой дом, но жить в нем всегда он еще не мог. Бывая в скиту, он с увлечением читал, и с той поры увлекся английской отшельницей XIV века Юлианией Норичская, которая потеснила в его сердце даже святого Иоанна Креста. Мертон называл её одним из самых замечательных голосов христианства (219). Тексты св. Иулиании об «Иисусе, Матери нашей» открыли для него женское начало в Боге, и он стал связывать воедино святую Премудрость и Притчу, виденную им во сне. К тому времени Мертон уже несколько лет размышлял об Hagia Sophia, святой Премудрости Божией. Греческое ее имя пришло ему на ум ещё в 1957 году, когда он читал русских мистиков, очарованных стихами из книги Притчей, где говорится о «Премудрости, веселившейся перед лицом Создателя». В дневнике он говорит, что Премудрость во всей полноте открывается в Церкви и в Богоматери (220).

В 1958 году Мертон писал Борису Пастернаку, что видел во сне Притчу, еврейскую девушку, чьё пылкое, но чистое объятие так тронуло его. Он понял, что встретился с Hagia Sophia, и был так потрясен, что через несколько дней написал Притче письмо. Он благодарил ее, что она полюбила в нём то, что я вроде бы давно утратил, и того, кого давно уже нет... Я люблю твоё имя, его тайну, его загадку и простоту (221). Через две недели он снова написал ей, заверяя, что сдержал слово и никому о ней не говорил до их следующей встречи, которая, по его мнению, случилась накануне, 18 марта, в Луисвилле, в толпе, на углу 4-й и Ореховой. Нашу вчерашнюю встречу я не забуду никогда. Когда ты коснулась меня, я стал другим. Рядом с тобой - покой и Истина. С тобой, посланное Богом дитя, я обретаю всё (222).

В апреле 1959 года, когда Мертон навещал Хаммеров в Лексингтоне, в штате Кентукки, ее образ промелькнул перед ним еще раз На картине Виктора Хаммера, как и во сне, она была еврейской девушкой. Хаммер сказал, что хотел изобразить Деву Марию, возлагающую венец на голову Христа. В мае Мертон написал ему о том, что картина его поразила, и о том, что женское начало во Вселенной - неиссякаемый источник творческого воплощения славы [Божией] (223).

2 июля 1960 года, когда празднуют встречу Марии и Елисаветы, Мертон был в больнице - его отправили на рентген. И вот, у него снова был сон как бы о Притче - ему приснилось, что его разбудил нежный голос сестры... И я впервые очнулся от всех мечтаний жизни - словно Сама благословенная Дева, сама Премудрость, разбудили меня (224). Он знал, что нежный голос, слышанный им во сне, - это голос Hagia Sophia. В октябре, когда он ездил в Цинциннати, чтобы отобрать в местном музее материалы для послушников и для себя, он увидел там еврейскую девушку, которая сидела, скинув туфли, на скамейке (225), он подумал, что повстречал воплощённую Притчу.

Поэма Hagia Sophia постепенно обретала ясные очертания. Начиналась она так: Во всём, что мы видим, есть невидимая плодоносность, мягкий свет, незлобивая безымянность, скрытая цельность. Эта таинственное Единство, эта Целостность и есть Премудрость, Мать всего сущего, Natura naturans (226). Всё источает неиссякаемую сладость, непорочность и тишину, из которой родятся радость и действие. Из невидимых корней всего сотворённого она тихо и кротко поднимается вверх и приветливо бежит ко мне (227).

Пробуждение в больнице он описывал и как пробуждение всего человечества, и как пробуждение Адама; ту же, что позвала его, - как Еву, как Марию и как дитя, играющее перед лицом Творца. Она соединяет Творца и творение, Бог открывается не только, как Отец, но и как Мать, Божественная природа, милость и нежность Божия, Премудрость, Hagia Sophia.

Мертон воспел открывшееся ему в Боге измерение женственности. Не удивительно, что первым издавать поэму взялся Виктор Хаммер. Получилась красивая книга, выполненная американским унциальным шрифтом ручной работы, на создание которого Хаммера вдохновила средневековая монашеская каллиграфия.

Мистика вполне уживалась в Мертоне с интересом к политике. Он работает надо «Подписанным признанием в преступлении против государства», где сознается, что уже час сидит под сосной и ничего не делает, да и не собирается ничего делать. Каюсь, что всё это время я слушал пересмешника. Да, именно пересмешника... Ясно, что я не вправе существовать ни мгновения (228).

Читая книгу Вильяма Ширера «Расцвет и падение Третьего Рейха», Мертон написал «Песнь, которую надо петь у печей крематория» - монотонные, страшные стихи о массовом уничтожении евреев. «Работать лучше» значило здесь «эффективнее убивать», а всякий, спасающий кому-либо жизнь был преступником. Повествование ведется от лица офицера, осужденного за военные преступления, самозабвенно, последовательно и безошибочно несшего свою службу. Этот вояка олицетворяет не только Холокост, но и ядерную, катастрофу. «Я всегда повиновался до конца - говорит он, - Не думайте, что вы лучше нас, когда врагов и друзей сжигаете ракетами, так и не видя, что натворили» (229). В год, когда Соединенные Штаты субсидировали вторжение в Байя де Сердос на Кубе, а Советский Союз возвел берлинскую стену, ядерная катастрофа казалась вполне вероятной.

Тогда же Мертон написал стихи, название которого было точным переводом японского названия бомбы, сброшенной 6 августа 1945 года на Хиросиму: «Бомба-первенец» (230). В нескольких сжатых фразах он пересказывает, как создавалась ядерное оружие и как его впервые пустили в ход, хотя некоторые его творцы всячески просили этого не делать этого без предупреждения. Первая бомба упала на мирный город, не имеющий военного значения. «Люди, оказавшиеся ближе к эпицентру взрыва, обратились в ничто. Город разлетелся вдребезги, развалины тут же вспыхнули. 70 000 человек погибли сразу же или в ближайшие часы. Умирающие мучились от страшной боли. Едва ли среди них был хоть один солдат». Мертон удивлялся, что люди, причастные к бомбе, пользовались религиозной лексикой: первое испытание назвали «Троицей», а вылет для ядерной бомбардировки Хиросыми – «Папством».

В пору, когда появлялись лучшие произведения Мертона, его терзали сомнения. То, что я пишу, нравится мне все меньше - говорил он Дороти Дэй. – Что-то удалось, но сколько плохого! Мне не доставало честности и ясности. Меня мучит мысль о том, что я, как и все, обманут... Я всё больше скатываюсь на достойные осмеяния и абсурдные пораженческие позиции какого-то христианского анархиста (231).

Мертон умел подбирать слова, которые сближали его с собеседником. Дороти Дэй тоже слыла своего рода анархисткой, одной из тех, кто послушен не правителям, не государству и не системе, а - только Евангелию. Через несколько недель Мертон писал ей: Честно говоря, я не могу в такое время писать о созерцании, хотя само по себе это и не лишено смысла. Я не могу как страус прятать голову в мелкие, вторичные монашеские штудии. Надо обратиться к тому, от чего зависит жизнь и смерть, а этого все боятся (232).

В сентябре 1961 года Мертон решился обнародовать свои мысли о войне. Он послал Дороти Дэй свое эссе «Корень войны - страх». Оно уже публиковалось в «Семенах созерцания», а потом - с правками и добавлениями - в «Новых семенах созерцания». Но для «Кэтолик Уоркер» он кое-что добавил:

Нынешний кризис мы сами себе и создали. Для войны нет разумных оснований, но весь мир ныряет в страшную катастрофу, рассчитывая тем самым избежать войны... Люди сходят с ума, заболели умом и духом, болезнь расползается незаметно и жутко. Болеют в любой стране, но у Америки болезнь приняла особенно тяжелую форму. Повсюду строят бомбоубежища, где, при ядерном нападении, можно укрыться разве что от мгновенной гибели, а медленная смерть неминуема. Люди готовы отсиживаться там с автоматам в руке на случай, если пожалуют соседи. И это - страна, которая считает себя поборницей религиозной истины, свободы и других духовных ценностей. Поистине, мы вступили в «постхристианскую эру», помышляя лишь о мести. Выживем ли мы или погибнем, в будущее смотреть страшно.
Как же быть христианину? Сложить руки, покорно ождая худшего, готовиться к вожделенному переселению в рай, принимая всё, как неотвратимый промысел Божий? Открыть Апокалипсис и бежать на улицу, чтобы объяснить, что творится? Может быть, как это ни страшно, стать твердолобым и «практичным», а там - присоединиться к безумцам, которые прикидывают, что «упреждающим ударом» славный христианский Запад навсегда разделается с безбожным коммунизмом и вступит в тысячелетнее царство? Я не пророк и не провидец, но, по-моему, это - одна из самых бесовских иллюзий, грубое, даже не тонкое искушение для христиан, которые живут в богатстве и неге и очень этим довольны.
Что же нам делать? Христианин в этой страшной ситуации просто обязан всей крепостью и разумением, всей верой и упованием на Христа, всей любовью к Богу и человеку противостать безумию и исполнить то, что на нас, живущих в этом мире, возложил Господь. Он хочет, чтобы мы совсем отказись от войны. Разве не ясно, что до тех пор, пока мир этого не сделает, сумасшествию и безрассудству не будет конца и катастрофа в любой момент может настигнуть любого, где бы кто ни был, ведь современное оружие не знает пощады. Если мы не примемся за дело сейчас же, - каждый сам по себе и в политических и религиозных сообществах - то будем потакать разрушительным силам своим бездействием и покорностью. Проблема столь сложна и огромна, что и сама Церковь не может найти ясных, убедительных решений. И всё же именно она должна вести к тому, чтобы международные или гражданские неурядицы решались без насилия, чтобы люди отвыкали первыми готовиться к войне. Христиане должны действовать всеми возможными способами, мобилизуя все свои силы, чтобы обуздать войну.
Прежде всего, надо многому научиться. Надо благовестить мир, объяснять выгоду ненасилия, а не смеяться над всем этим, как над отдушиной для чудаков, которые хотят покрасоваться. В войне против войны действенней всего молитва и жертва. Чтобы прибегнуть к ним, как ко всякому оружию, нужно ясно видеть противника – смутно мечать о мире и безопасности, но отрицать насилие и войну. Из этого следует, что мы должны пожертвовать инстинктом насилия, агрессивностью в отношениях с людьми. Мы можем и проиграть, но, каков бы ни был исход, долг наш - очевиден (233).

Мертон понимал, что поклонников «Семиярусной горы» озадачит, если не рассердит такое отношение к тому, что делает Америка. В январе 1961 года президентом стал Джон Ф. Кеннеди; страну возглавил католик, которого горячо поддерживали собратья по вере, да и вообще американские католики, включая иерархию, обычно поддерживали политику Соединенных Штатов. Вскоре после того, как опубликовали статью, 23 октября Мертон писал в дневнике:

В моей духовной жизни, видимо, наступает переломный момент. Вероятно, я приближаюсь к зрелости, уходят сомнения, забываются страхи. Я готов ввязаться в бой и знаю, за что биться. Да защитит меня Бог. Журнал разослал сообщение о моей статье, реакция не замедлит... У нас очень мало католических священников, которые прямо и твердо отрицают войну и насилие в разрешении международных конфликтов, - тех, кто не просто против бомб, ядерных испытаний, подводных лодок, но и вообще против насилия. Мне предстоит объясняться на этот счет. Не просто пассивность – ненасилие! Как объяснить это, как отстоять, не затягивая, когда наши орденские цензоры и короткую статью задерживали на два месяца?
<<наверх>>