Вынужденное молчание

Кому же как не монаху проникать во внутреннее, духовное измерение вещей? Если уж он ничего не слышит и ничего не говорит, то обновляется ли Церковь, не становится ли она бесплодной?

Мы противостоим самой возможности ядерной войны решительнее, чем другие, потому что мы, христиане, пусть и смутно, сознаём, что должны сделать выбор и что будущее христианства зависит от нравственности нашего выбора.
Томас Мертон о мире

Мои статьи и книги о мире внезапно запретили. Велено не касаться этой темы. Она опасна, разрушительна, гибельна, оскорбительна, противна благочестивому уху, смущает добрых католиков, которым вполне приятна мысль стереть Россию с лица земли. Зачем баламутить людей?
Письмо к Дэниэлю Берригану от 7 декабря 1961 года

Во имя безжизненных и блёклых письмен на пергаменте нам говорят, что жизнь наша сводится к тихой и благочестивой медитации над Писанием и тихому бегству от мира. Но если ты читаешь пророков, открыв глаза и слух, ты не удержишься и станешь вопить о Божией воле, Божией истине и человеческой справедливости.
Письмо к Дэниэлю Берригану от 27 ноября 1962 года

Как жаль, что в монашеском послушании столько формального и пустого. Тут нужно не сокрушаться, а думать о том, как это всё обновить, как заново открыть смысл полного послушания Богу, а не только уставам и старшим, требующим послушания. А там уж -- мечтай как хочешь.
Обет вести беседу

За статьёй «Корень войны -- страх» вскоре последовали другие. Публиковал их уже не один «Католический рабочий», но и другие издания, в том числе -- журнал экуменической пацифистской организации «Братство во имя примирения». В ноябре 1961 года Мертон вступил в это братство и подписался под его уставом, обязывавшим не воевать и никоим образом не содействовать насилию.

Папе Иоанну XXIII Мертон писал о том, как тревожит его, что многие американцы, по невежеству и легковерию, связывают противление коммунизму с готовностью уничтожить Советский Союз. Католики особенно непримиримы и считают свою жёсткость верностью Церкви. Экономика всё больше зависит от подготовки к войне, а разоружение грозит ей спадом. В Соединённых Штатах появилось очень скромное движение, объединяющее католиков и протестантов [Братство во имя примирения], - рассказывал Мертон Папе. - Я помогаю им отсюда, из монастыря, молитвой, статьями, беседами с теми, кто приезжает к нам (234).

Статьи, написанные в конце 1961 года, не понравились генералу ордена дом Габриэлю Сортэ, да и цензоры считали, что монаху не стоит писать на такие спорные темы. Мертон писал мне тогда (в редакцию «Католического рабочего»), что ему приходится иметь дело с намеренным запретом. Цензоры не ищут ошибок в тексте, а просто запрещают «неудачное», то есть всё, что не пришлось им по вкусу или задело за живое(235).

Раздражались и читатели. В редакторской колонке «Вашингтон Кэтолик Стэндарт» в марте 1962 года его назвали «конченным пацифистом», обвинив в пренебрежении к «авторитетному мнению Церкви и непозволительных нападках на правительство, стремящееся к разоружению».

Такая критика звучала со всех сторон, и Мертон вынужден был убрать своё имя как редактора «Прорыва к миру» - сборника статей о гонке вооружений, задуманного и составленного им. Впрочем, оставались надежды на то, что удастся довести этот замысел до конца (236).

Пытаясь обойти лабиринты цензуры и поделиться мыслями о том, какие духовные реалии стоят за общественными и политическими проблемами времени, Мертон составил из своих недавних писем сборник «Письма времён холодной войны». Сборник размножали на ротаторе, а распространяли многие из тех, с кем он переписывался. Так он сам стал «самиздатским» автором и теперь ещё лучше понимал опальных русских писателей, таких, как Пастернак. Правда, ему было легче, чем им: аббат хоть как-то его поддерживал, решив, что цензуре подлежат только те материалы, которые рано или поздно попадут к массовому читателю. Против того, чтобы сборник распространялся по знакомым, дом Иаков не возражал. Многих трудов стоила Мертону книга «Мир в постхристианскую эру». Он надеялся, что она будет достаточно умеренной, и цензоры и генерал её одобрят. Однако, едва он её кончил, пришло письмо, запрещающее подобные публикации.

Топор занесён, -- писал он мне 29 апреля 1962 года. -- Конфликт с орденским начальством назревал давно, и вот - он начался. Мне приказано больше не писать о мире. ...В сущности, меня заставляют молчать и не касаться войны и мира.

Это решение, считал Мертон, свидетельствует о полном непонимании того, как серьёзен нынешний кризис в духовном отношении, о вопиющем нечувствии к христианским и церковным ценностям и смыслу монашества. Они полагают, будто бы я «искажаю монашескую миссию. Нет, Вы только подумайте: монах, которого так глубоко тревожит проблема ядерной войны, что он протестует против гонки вооружений, позорит монашество! Да Господи, это спасло бы последнюю честь институции, которую многие считают живым трупом! ...Самое нелепое в этой истории, что начальство роет себе могилу, чтобы воздвигнуть на ней пышный памятник.

Мертон и генерал спорили потому, что по-разному смотрели на суть и миссию Церкви. Мертон писал мне: Церковь жива лишь постольку, поскольку обновляется духовно. Обновление это не знает разрывов и кроется в самой её глубине. Конечно, оно должно как-то выражаться в истории, поэтому исторические кризисы нужно истолковывать духовно. Нужно видеть сквозь них, как растёт человек и как истина распространяется среди людей. Другими словами, нужно различать, как устанавливается «Царство Божие». Кому же, как не монаху, проникать во внутреннее, духовное измерение вещей? Если уж он ничего не слышит и не говорит, то обновляется ли Церковь, не становится ли бесплодной?Те, кто понуждает его молчать, пылко продолжал он, считают, что монах должен не подмечать новое и не вслушиваться в него, но «подтверждать... то, что измыслили за него другие. Он - не в авангарде, а в обозе и обречён соглашаться со всем, что делают церковные власти. ...Ему нечего делать, кроме разве того, чтобы молиться, о чём велено молиться, то есть - о нуждах церковной бюрократии... Ни под каким видом, ни при каких обстоятельствах он не может говорить и думать сам. Он не должен видеть того, что для него не отобрали со всей тщательностью; не должен слышать того, что неугодно начальству. Мы знаем, что сказал Христос о таком видении и слышании».

Он спрашивал, что лучше -- широко это всё обнародовать, демонстративно уйти или послать их куда следует?. Разве не справедливо восстать против таких несправедливых приказаний? В конце концов, говорил он, послушание - это любовь. Но поймут ли, что непослушание или публичное несогласие свидетельствует о мире и истине Церкви, или это покажется выдумкой, причудой? Не скажут ли братья-монахи, что теперь можно отмахнуться от мнения меньшинства, а «внешние» - что Церковь ещё раз доказала свою неприязнь к частной совести? Кто поймёт, кто духовно изменится?

В моём случае, - заключал он, - непослушание или публичный протест обернулись бы против меня самого и ничего не дали. Их расценили бы как свидетельство против борьбы за мир и утвердились бы в своих предрассудках и самодовольстве, в своей неоспоримой правоте. Тогда не осталось бы надежды, что кто-то увидит всё по-новому. Да и потом, я не ищу причин для того, чтобы хлопнуть дверью. Я могу это выдержать.Но на своём я стоять буду. Я свободно выбрал эту долю и сам здесь остался, когда можно было уйти. Если я мешаю, смущаю - что ж? Стремлюсь я не к этому. Я просто говорю и делаю то, что велит мне совесть, а своего не ищу. Значит, я не буду выходить за границы, которые определили старшие по ордену; и не потому, что соглашусь с теми предлогами, которыми они себя оправдывают, но из любви к Богу, Который попускает всему этому быть, хотя Его замысел и непостижим для меня. Я знаю, что Он в Своё время займётся теми, кто несправедливо и неумно ограничивает меня сегодня. Это - Его дело, не моё. В этом смысле послушание и любовь не противоречат друг другу. В сущности, только так можно преодолеть и границы, и произвол опрометчивых приказаний (237).Одним из оснований к таким запретам, писал он двумя неделями позже, было то, что оппоненты причислили «Католический рабочий» к «прокоммунистическим изданиям" (238). В середине мая Мертон получил письмо от генерала. Дом Габриэль подчёркивал, что одни ордена посвящают себя молитве, а другие - учительству. «Я не прошу Вас оставаться безучастным к судьбам мира, - убеждал он Мертона, - но полагаю, что Ваши молитвы и жизнь в Боге более действенны, чем Ваши писания. Потому я и не думаю, что причиняю ущерб тому делу, которое Вы отстаиваете, когда прошу Вас не публиковать книгу, которую Вы только что закончили, и впредь не писать о ядерной войне, военных приготовлениях и тому подобном.(239).

Мертон подчинился, но не полностью. Книга не дошла до издателя, но и не канула в безвестность - снова выручил «самиздат». С разрешения аббата, несколько сот экземпляров были отпечатаны на ротаторе и разосланы друзьям Мертона (240). Ни у одной из его книг не было такого узкого круга читателей, но это восполнило внимание, с каким её читали те, до кого она всё-таки дошла (241). Запрет больше не тяготил его. Он радовался тому, что сумел обойти цензуру, и твёрдо верил в силу мятежных статей, отпечатанных где-то трафаретным способом (242).

«Мир в постхристианскую эру» казался ему не вполне удачным, поскольку он писал его с постоянной оглядкой. Когда хочешь сказать что-то важное и понимаешь, что всё попадёт к цензорам, - писал он мне в июле того же года, - получается Бог знает что. Я изворачивался, как мог, смягчая и взвешивая каждую фразу, избежал всех крайностей, остался предельно объективным... [но старался] говорить так, как велела мне совесть»(243).

Полагаясь в основном на «самиздат» и малые журналы, Мертон время от времени обращался к широкой аудитории, публикуя свои статьи под псевдонимами. Одну из статей в «Католическом рабочем» он подписал «Бенедиктинский монах», что довольно прозрачно. Те, кто знал его юмор в духе братьев Маркс, поняли, что только он мог подписаться «Марко Дж. Фризби».

Цензура огорчала Мертона, но Иоанн XXIII и церковное обновление, которое тот вдохновлял, вселяли в него надежды. В январе 1959 года Папа объявил, что после почти столетнего перерыва созовёт Ватиканский Собор. В октябре 1962 года Собор начался. На первых его заседаниях речь главным образом шла о литургической реформе, но собирались обсудить и роль Церкви в современном мире. В декабре 1962 года Мертон переслал все свои работы о войне и мире Хильдегарде и Жану Гросс-Мэйр, секретарям Международного Братства во имя примирения. Дом Габриэль разрешил этой супружеской чете разослать мертоновские статьи о мире богословам и епископам, готовившим документы по социальной доктрине Церкви.

В апреле 1963 года, всего за два месяца до смерти, Папа Иоанн издал энциклику «Pacem in Terris (Мир на земле)». Ни одна из папских энциклик не обсуждалась в наше время так широко. Папа подчёркивал, что основное право человека - это право на жизнь, и пламенно возражал против убийственной гонки вооружений. Он говорил, что больше нельзя восстанавливать войною чьи-то поруганные права, и призывал взять под защиту закона тех, кто по велению совести отказывается от воинской повинности. Папа никак не благословлял слепое послушание властям, полагая, что каждый лично ответственен за охрану жизни и уровень нравственности. Если гражданская власть дозволяет или узаконивает то, что противно воле Божией, то ни принятый ею закон, ни сами её полномочия не могут стать выше совести, ибо надлежит больше слушаться Бога, нежели человеков (ст. 51).

Через несколько дней после появления папской энциклики Мертон писал генералу: ...хорошо, что Папе Иоанну не нужно отправлять это нашим цензорам. Могу ли я теперь продолжить? (244) В частности, он просил, чтобы ему разрешили вернуться к «Миру в постхристианскую эру» и подготовить его к печати. Но дом Габриэль подтвердил, что запрет остаётся в силе. В дневнике Мертона есть такая запись: «Видимо, [дом Габриэль] в глубине души уверен, что Франция [он был её гражданином] должна владеть ядерной бомбой и, если надо, её применить. Он говорит, что энциклика [«Pacem in Terris»] не запрещает странам иметь ядерное оружие для самозащиты» (245).

Летом 1963 года Мертон всё ещё не имел права открыто публиковать свои работы. Однако то, что ему удалось издать до появления «Pacem in Terris», изменившей социальную доктрину Католической Церкви, оценили по достоинству. «Pax» -- группа католиков, связанная с «Католическим рабочим», -- наградила его медалью. В ответ он писал, что «монастырь -- не домик для улитки, а вера -- не духовное убежище, где можно лечь на дно и укрыться от преступлений нашего апокалиптического века». Монах, как и всякий человек, должен выбрать жизнь или гибель; ведь на самом деле это - выбор за Бога или против Него. Я пытался говорить об этом, насколько позволяли обстоятельства; а позволяли они гораздо меньше, чем мне хотелось бы. Убеждён я в одном: всякий разумный человек просто должен говорить об этом. Здесь не нужно ни героизма, ни особых прозрений, ни высокой нравственности, ни большого ума... Всё это ...яснее ясного. ...Если я так сказал до «Pacem in Terris», никакой оригинальности в этом нет. То же самое говорили «Папы и до Иоанна, богословы, отцы Церкви, само Евангелие». Тех, кто повторяет древние истины, незачем награждать медалями (246).

В ноябре 1963 года скончался дом Габриэль. Новый Генерал дом Игнатий Жилле оказался более благосклонным к тому, что Мертон писал о мире.
<<наверх>>