Pax Intrantibus

Среди холмов Кентукки, в местности, известной, по большей части своим виски и породистыми лошадьми, приютился траппистский монастырь.

Аббатство Девы Марии Гефсиманской не похоже на ласкающие взор старые обители Европы. Сюда не наведываются поглазеть на архитектуру или повосхищаться каменной кладкой. Трудно себе представить что-нибудь более заурядное, чем эти каменные или кирпичные сооружения. Столь же неприметны и обитатели, если привыкнуть к их черно-белым облачениям. Изумления достойна жизнь, которую они ведут.

Во времена, когда литургию ещё служили на латыни, над воротами монастыря были начертаны два слова: «Pax Intrantibus». Надпись прочно покоилась на своём месте 10 декабря 1941 года, когда к ней подошёл приехавший из Нью-Йорка ничем не примечательный человек с мягкими чертами лица и рыжеватыми волосами.

Должно быть, Томас Мертон читал слова над вратами не без тонкой иронии. Не исключено, что он рассмеялся, поскольку не терял весёлости и в самых торжественных случаях. Всего лишь три дня прошло с того момента, как японцы напали на тихоокеанскую флотилию в Пёрл Харбор, и Америка вступила во Вторую Мировую Войну. Слова «Bellum Intrantibus» пришлись бы к месту над дверями призывных пунктов, где в ожидании своей очереди толпились тысячи молодых людей.

Как и они, он выступал в поход, но - сам по себе, не в ногу, не в том направлении. Немало соотечественников сочло бы его появление у этих ворот постыдным. Ясное дело - трус. Разве ему безразличны бомбежки и фашистские полчища? Но, глядя на еще не тронутое морщинами лицо, легко обмануться, а монастырские ворота редко путают с аварийным выходом. Молодой Мертон знал, на что идёт. Разрывы бомб уже вспороли хорошо знакомые улицы Лондона. Несколько лет известия о войне в Европе разъедали ему душу, как разъедают известняк кислотные дожди. В монастыре он искал мира, а не безопасного уединения. Он приехал в Гефсиманское аббатство, убежденный в том, что место, где жизнь посвящена молитве, - в центре, а не на обочине истории, и что он больше сделает для мира именно там, а не на поляъ сражений. У монастырских ворот он появился по той же причине, по какой другие записывались в солдаты, - чтобы встать в строй.

Впрочем, были у него и другие соображения. В отличие от тех, кто уходил на фронт, он знал, что многое из того, чем мир так дорожит, того не стоит. Работая добровольцем в трущобах Гарлема, он получил представление о расизме. Много лет прожив чужаком во Франции, Англии, Америке, он не питал почтения к знаменам. Мир оглушил людей своим грохотом, они не слышат собственной совести. Мертон жаждал вырваться из этого шума. Ему досаждал даже перестук пишущей машинки, на которой он надеялся выстучать свою судьбу. Его тяготило собственное имя, как и все притязания на место в этом мире. Он обрел почти всё: безмолвную и суровую жизнь, заполненную молитвой и богослужением, общину, старающуюся жить для Бога. Всё, кроме безвестности. Не прошло и десяти лет, как о книгах его заговорили повсюду, от кухонь до папских покоёв. Его автобиографию и целый ряд других книг перевели на многие языки, их читали не только католики и христиане других конфессий, но и иудеи, буддисты, индуисты, мусульмане и ещё многие, не относящие себя ни к одной из вер. Тысячи его читателей обратились к Богу.

А ровно через 27 лет он погиб на другом конце земного шара, монахом своего монастыря, уже не только знаменитым, но и вызывающим пререкания. После статей о войне и расизме его обвинили в том, что он коммунист, скрывающийся под монашеским облачением.

Монастырское начальство заставило его молчать, но запрет был снят; оба Папы прислали ему дары, а один из них, Иоанн XXIII, опубликовал энциклику «Pacem in Terris», которую мог бы написать Мертон. В десятилетие политических убийств многие решили, что гибель его не случайна и винили в ней ЦРУ.

«Pax Intrantibus...»

Молодой Мертон позвонил и стал ждать. Показалось лицо старого монаха. «Я хочу стать монахом», - сказал приезжий из Нью-Йорка.
<<наверх>>