Притча по имени Марджи

Что доброго в злой разлуке?
Это – смерть.
Это – царство дьявола.
Мы -- половинки человека,
Бродящие в двух затерянных мирах (276).

Когда рана затягивается, сдирают присохшую повязку и вместе с ней – изрядный кусок кожи. ... Когда ты становишься цистерцианцем, с тебя не только сдирают одежду и кожу, но и тело, и большую часть души. Происходит это не в один день, куда там! Цистерцианская жизнь потрошит и вымывает душу, как охотник – добычу.
Неопубликованная рукопись «Семиярусной горы» из «Томас Мертон Ридер»

Монахи, как известно, безбрачны, а отшельники – ещё безбрачней. Нет, я вовсе не против женщин – просто я не понимаю, почему нельзя любить обоих сразу - и Бога, и женщину сразу. Ведь если Бог ревнует мужчину к женщине, то зачем же Он ее сотворил?
Один день странного человека

Мы созданы для любви. Пока мы одни, жизнь бессмысленна; смысл рождается, когда есть другой. Тайну своей жизни не откроешь, размышляя в одиночестве. Смысл жизни – тайна, и открывается она в любви, через того, кого мы любим.
Любовь и жизнь

Когда любят по-настоящему, хотят не просто быть вместе и утешать друг друга. Общаясь, люди становятся другими, выступают за пределы своего обычного «я», полнее живут, лучше понимают, больше терпят, проявляют свой дар. Они становятся «новой тварью». Любовь преображает их.
Любовь и жизнь

Песен не пой,
Разбудишь мать,
Вот она спит
Рядом со мной
И сжимает нож.
Она запретила тебя любить,
Иди к другой.
А я -- ну, что ж,
Решила до смерти своей
Спать одна.

Апалачская баллада «Серебряный нож»

Вот мы в коралловой бухте, Куда не доплыть кораблям, Не долететь самолётам, -- Это судьба вынесла нас На край блаженной земли.
Образы для Откровения

В начале 1966 года у Мертона начались сильные боли в спине. 23 марта он лёг в луисвилльскую больницу св. Иосифа. Неделю спустя, поправляясь после операции, он увидел студентку-медсестру. У неё были серые глаза и длинные чёрные волосы, и весь облик её сразу напомнил Притчу из его снов. Звали её Марджи (277). Они беседовали о «Знамении Ионы», о комиксах, о журнале «Мэд». Мертон очень скоро стал ждать её прихода и новых бесед. Когда через несколько дней Марджи уехала на выходные в Чикаго, он почувствовал себя бесконечно одиноким. Полночи он промучился без сна. Я постепенно догадывался, что мы любим друг друга, и я уже не представляю, как смогу жить без неё (278). Прежде чем вернуться в монастырь, он оставил ей письмо, в котором говорил, что нуждается в её дружбе, и сообщал, как писать ему, помечая конверт словами: «Вопрос совести», чтобы в монастыре никто не вскрыл. Так начался один из самых радостных и мучительных периодов в его жизни.

Когда настало время выписываться из больницы, Мертон был в смятении. 10 апреля он перебрался в монастырский лазарет. Через неделю пришло письмо от Марджи, целых четыре страницы. Отвечая, Мертон признался, что полюбил её. Спустя несколько дней он, в обход монастырских правил, позвонил ей и договорился о встрече на 26-е число, когда должен был ехать в Луисвилль, показаться врачу. Они встретились, зашли в местный ресторан, и Мертон показал Марджи посвящённые ей стихи «Мир в моей крови». (Потом было ещё семнадцать стихотворений.) Марджи сказала Мертону, что он не ведает, чем это может кончиться, а он уверял её, что они могут любить друг друга и без телесной близости, духовно. Всё уладится, говорил он.

5 мая к нему приехали Джеймс Лафлин и чилийский поэт Никанор Парра. Они устроили пикник неподалёку от монастыря, и Мертон, одолжив у Лафлина мелочи, позвонил Марджи из автомата, попросил приехать, когда сможет. Они пообедали вчетвером в луисвилльском аэопорту. Небритый Мертон, в тенниске и комбинезоне, являл собой довольно странное зрелище. Наверное, писал он в дневнике, меня принимали за заключённого; он, видимо, так себя и чувствовал. Занимала его только Марджи, и ей было неловко. Наконец, они вдвоём вышли погулять. Забредя на окраину аэропорта, они присели на виду у всех, но всё же -- как бы одни. Сам ясный вечерний свет словно стал любовью, -- писал Мертон о той встрече, -- и сами мы стали тем светом, той любовью, будто в нас воплотилась чистая красота и смысл тех часов... и смысл всего, что только бывало, внезапно сошёлся в нас, ибо мы стали любовью. Настал наш черёд -- выразить в благоговении суть всей жизни и всей истины.

Майкл Мотт писал: «Полюбив по-настоящему, Мертон нашёл себя» (279). Марджи оказалась для него тем единственным человеком, с которым он мог оставаться без личины -- собой. Он впервые почувствовал, что его знает полностью не только Бог, но и другой человек. Поздно вечером он написал стихи, где есть такая строка: Бог творит в нас Свою любовь (280). А в дневнике он размышлял о том, возможен ли «целомудренный брак».

7 мая они встретились снова, на пикнике с друзьями Мертона у монастырского озера, и снова им удалось погулять. Мертон пытался объяснить, что должен жить в уединении, но разлучаться с Марджи ему очень тяжело. Они присели у небольшой излучины и представили себе, что Мертон найдёт работу в Луисвилле, купит машину, и они смогут видеться когда захотят. Мертон писал, что теперь знает, с какой ужасной полнотой способен любить. Он догадывался, что всё меньше похож на монаха, давшего обет целомудрия, но при этом ощущал в себе такую полноту жизни, какую даёт только молитва. Зачем Бог поставил тебя жить в моей сердцевине? -- писал он в одном из стихов (281).

14 мая Мертон поехал в Луисвилль на лечение и снова обедал вместе с Марджи. Они восхищались балладой Джоан Баес «Серебряный нож» и говорили о том, как могли бы жить вместе. После этой встречи «Серебряный нож» напоминал им друг о друге. Они договорились заводить песню в 1.30 ночи, когда у Марджи кончалась её смена. Ради этого Мертон стал вставать на час раньше.

Ещё через пять дней они гуляли по монастырскому лесу неподалёку от Виноградного холма -- туда редко забредал кто-нибудь из братии. У Марджи была бутылка вина, и они устроили пикник.

Радость и сокрушение быстро сменялись; мечты о браке чередовались с решимостью всё порвать и остаться в скиту.

Испуганный тем оборотом, какой стали принимать эти встречи, Мертон решил несколько дней повременить. Он уже вернулся в скит из больницы и оказался лицом к лицу с тяжёлым выбором.

Ещё раз они встретились в луисвилльском ресторанчике Каннигама, месте безопасном, когда Мертон ездил в городскую больницу к врачу. Оба понимали, что отношения стали иными. Вечером Мертон писал в дневнике: Я могу жить только один. Одиночество -- мой привычный климат. То, что я испытал такое единство, такую гармонию, такую любовь с другим человеком, с ней, -- просто удивительно. Людей я люблю, но больше часу мне с ними трудно. С ней я был часами и не уставал, это чудо; но я всё равно отшельник. Через неделю они снова встретились в Луисвилле, на этот раз -- у друга Мертона, психиатра Джима Уайгала. Тот пустил их к себе скрепя сердце. Мертон понимал, как он любит Марджи и как пусто будущее без неё.

Чувствуя, что обет целомудрия вот-вот потеряет свою силу, Мертон пошёл к духовнику; так первый из братьев-монахов узнал о его драме. В тот же день он пытался дозвониться до Марджи. Даже после беседы с духовником мысль о браке перебивала все его доводы и зароки.

На следующий день, 12 июня, монах, работавший на коммутаторе, услышал обрывки разговора Мертона с Марджи. От своего келейника Мертон вскоре узнал, что тот монах счёл своим долгом всё рассказать настоятелю. Что-то подобное непременно должно было произойти в маленьком монастыре, Мертон прекрасно это знал. Ему стало и легче, и тревожней. Не став дожидаться, пока дом Иаков его вызовет, Мертон пошёл к нему сам и рассказал обо всём, не назвав имени Марджи. Реакция аббата удивила его и утешила: он не взвился до потолка, говорил мягко, заботливо и увещевал расстаться с нею. Мертон не был совсем откровенен. Он отрицал, что думает о браке, хотя именно об этом говорил с Марджи в подслушанном разговоре. Дом Иаков предложил ему вернуться на время в общину и пожить, к примеру, в лазарете, но благословения на скитскую жизнь не снял.

Обо всём, что произошло, Мертон рассказал Марджи по телефону. Оба понимали, что рано или поздно это должно было случиться. Марджи была потрясена тем, как это всё жестоко. Мертон написал горькие стихи о том, что с любовью нужно обращаться очень осторожно, ибо она несёт разрушенье. / Миллионы карманных циклонов / вздымают безудержный гнев,/ в нас поселяют хаос... (282).

На другой день дом Иаков сказал Мертону, что его вчерашний совет -- не общаться больше с «той женщиной» -- не благое пожелание, а приказ.

22 июня Мертон решился «положить всему конец».

Прошло ещё два дня, и во сне он увидел мать. В ореоле светящихся роз с шелковистыми лепестками она глядела на него сквозь перепутанные тёмные ветки с колючками. В «Семиярусной горе» образ матери был другим, там -- только колючки. Благодаря Марджи он стал иначе видеть женщин. Потом ему снилось, что в больнице он был «груб и резок» со студенткой-сестрой, -- как «настоящий» монах, защищающий обет целомудрия, а не тот человек, каким он хотел быть.

Несмотря на запрет, Мертон думал, что простая жалость обязывает его ещё раз увидеться с Марджи. 25 июня он поехал в Луисвилль на рентген, и они встретились. Она была растеряна и решила вернуться в свой родной город, чтобы работать там в больнице «экстренной помощи», а это нелегко. Мертон подарил ей свой «Летний дневник», куда вошли записи последних десяти дней. У дневника был и желчный подзаголовок: «или рассказ о том, как я снова стал неприкасаемым».

Прощаясь в тот день с Марджи, Мертон говорил, что, скорее всего, больше они не увидятся, но 16 июля он снова очутился в луисвилльской больнице, на этот раз с вывихнутой лодыжкой. Марджи зашла за ним в кабинет врача, и они, прихватив пакетик вишен, отправились в парк Чероки. Они были необычайно счастливы, хотя знали, что будущего у них нет. Об этом дне Мертон писал: Покачиваясь, плывём / Бессловесной болью любви / Между раем и адом, / Сионом и синей рекой, / Навстречу счастью и горю... (283).

28 июля дом Иаков снова беседовал с Мертоном, на этот раз – не о Марджи, а о других неполадках в его жизни. Мертон без благословения посетил близлежащий женский монастырь лоретских сестёр и купался в монастырском пруду с одним из своих гостей. Спросив, не слишком ли тяготит Мертона скитская жизнь, аббат снова предложил ему вернуться в общину. Почему бы ему не вести занятия по Священному Писанию и не взять на своё попечение молодых монахов? Мертон понял, что его отшельническая жизнь под угрозой. Через неделю дом Иаков заговорил о его отношениях с Марджи, полагая, что между ними всё кончено. Он посоветовал написать ещё одну книгу и назвать её «Как спасти отшельников». Мертон вскипел и сказал, выходя из кабинета: «Когда родится ребёнок, можете быть крёстным!» Аббат принял это за шутку, но явно встревожился.

Решив не испытывать судьбу и не искать встречи, Мертон написал Марджи письмо, «прощаясь по-настоящему»; Марджи вот-вот должна была закончить курсы и уехать из Луисвилля. Представив себе, как она распечатывает письмо и читает, он испугался, стал ей звонить, не дозвонился и написал стихи о том, как ему больно -- я чуть не разорвался надвое. Когда он дозвонился до Марджи, она сказала, что письма не было -- его задержали в монастыре, хотя на нём и стояла помета «Важно. Вопрос совести». В дневнике он писал, что голос у неё был сдавленный, она очень страдала.

8 сентября, в уединении, Мертон дал вечный обет отшельничества: Я, брат Мария Людовик Мертон, монах аббатства Владычицы Нашей Гефсиманской, прожив год отшельником, обещаю посвятить себя уединению до конца своих дней, насколько позволит здоровье. Дом Иаков засвидетельствовал это своей подписью.

И всё-таки в конце октября он дважды, хотя и недолго, виделся с Марджи. Она приезжала в Луисвилль на экзамены, а Мертон лежал в больнице св. Антония, у него было что-то с животом. Потом они только говорили по телефону, последний раз – за несколько месяцев до его гибели.

Так, в самом конце, Мертон подтвердил, что останется монахом и отшельником. Это был самый трудный выбор в его жизни. Марджи он не разлюбил. Душой он с ней сочетался (а может, сочеталась и она с ним). Он не знал, что такое «невозможно», и разбился на полной скорости, но -- выздоровел. Летом он писал Марджи, но мы не знаем, отправил ли письмо: Дорогая моя, что-то очень глубокое в нас велит нам сдаться -- но не так, как сдаются, когда одежда падает на пол и тела приникают друг к другу. Насколько поразительней сдаться наготе любви и такому единению, когда между нами нет преграды иллюзий.

О событиях того лета знали лишь несколько друзей, их это очень тревожило. Мертон ничего не собирался держать в секрете. Рукописи стихов он передал Джеймсу Лафлину, чтобы тот сохранил их и когда-нибудь опубликовал. Дневники отошли в Литературный архив, который он основал вместе с отцом Джоном Лофтусом в луисвилльском колледже св. Роберта Белармина. Часть из них решили публиковать через двадцать пять лет со дня его смерти, но он не хотел скрывать ничего, даже любви к Марджи. Пусть знают и это, ведь здесь – часть меня самого, моя потребность в любви, моё одиночество, моя внутренняя разделённость, моя борьба, в которой уединение и «спасает», и мешает. Если оно спасает, то, видимо, не вполне.
<<наверх>>