Иона под покровом

...Спросим себя, не собираемся ли мы следующие двадцать лет тащить за собой тибетских яков?

Пришёл авва Лот к авве Иосифу и говорит: «Отче, я как могу исполняю своё скромное правило -- в меру пощусь, молюсь, размышляю, предаюсь молчаливому созерцанию, по мере стараясь очистить сердце от помыслов. Что мне ещё сделать?» Старец поднялся, воздел руки к небесам, и его пальцы сделались как светильники. И он сказал: «Стань весь как огонь».
Мудрость пустыни

Вот, наверное, о чём буддизм, и о чём -- христианство, и о чём -- монашество, если толковать их в понятиях благодати… Мы не можем больше полагаться на структуры, которые вот-вот рухнут. … У дзен-буддистов есть поговорка: «Куда идти с тридцатифутового шеста?»
Из последней речи Мертона. Азиатские дневники

Монах принадлежит миру, но и мир принадлежит монаху в той мере, в какой сам он отдал себя, чтобы освободиться от мира и тем самым освободить его. Нельзя просто погрузиться в мир и нестись с ним вместе. Это ничего не решает. Если вы хотите спасти утопающего, вы должны на чём-то стоять.
Азиатские дневники

В смерти лицо отца Людовика обрело великий и глубокий мир. Было ясно, что он обрёл Того, Кого так неустанно искал.
Из письма аббатов, собравшихся на конференцию в Бангкоке, аббату Гефсимании

Мир знал его по книгам; мы знали его по живому слову. Мало кто (а может, и никто) знал его по тайной молитве. А он молился тайно, и это давало жизнь всем его словам и книгам. Многое в нём оставалось тайной и для него самого, но он искусно читал в душах тех, кто искал его помощи. Вот почему, хотя мы смеялись над ним и с ним, словно бы он был нашим меньшим братом, мы почитали его, как духовного отца.
Дом Флавиан Бернс, аббат Гефсиманского аббатства, в слове к братии

Я дам тебе то, чего ты хочешь; Я введу тебя в одиночество. Я поведу тебя путём, которого и ты не поймёшь, -- ведь Я хочу, чтобы он был самым кратким… Все, что коснётся тебя, тебя обожжёт, и ты будешь отдёргивать руку, пока не оторвёшься от всего. Тогда ты останешься совсем один … Не спрашивай, когда это будет и как: на горе или в тюрьме, в пустыне или в концлагере, в больнице или в Гефсимании. Это неважно, так что -- не спрашивай, Я всё равно не отвечу. Ты все узнаешь сам, когда сбудется... Ты вкусишь настоящего одиночества, Моей муки и Моей нищеты. Я приведу тебя к вершинам Моей радости, и ты умрёшь во Мне, и всё обретёшь в Моей милости, которая ради этого тебя и сотворила… Чтобы ты стал братом Богу и познал Христа опалённых...
Семиярусная гора

Приехав в Сингапур 4 декабря, Мертон остановился в отеле «Раффлз». На 15 декабря он заказал билет в Джакарту, куда собирался отбыть сразу после конференции аббатов и настоятельниц. Рождество он хотел встретить в Рава Сененг (Мирная Топь), траппистском монастыре на Яве, а оттуда перебраться в Гонг-Конг, к траппистам острова Лантао. В Бангкок он вернулся 6 декабря. Как было и с Калькуттой, город показался ему другим. В первый приезд он был ошеломлён шумом и грязью, теперь поражался играющим детям, обилию фруктов, риса, мяса, бутылок, лекарств, ботинок, машин, огней и безделушек. Зашёл в легендарный храм изумрудного Будды -- величественный, причудливый, где камни истёрты ногами бесчисленных туристов, а стены слегка поблёкли от фотовспышек. Во всём этом есть что-то от Дисней-ленда, – писал он в дневнике, -- по-моему, они часто теряют меру (328).

8 декабря, в праздник Непорочного Зачатия, Мертон сделал последнюю запись. Он отслужил Мессу в церкви св. Людовика, и перед тем, как отправиться в конференц-зал Саванг Каниват (Красный Крест), пообедал в Апостольской миссии.

Место, где должна была состояться встреча, называлось Самутпракан и находилось в двадцати девяти милях к югу от Бангкока. Мертон приехал туда во второй половине дня и поселился на первом этаже второго коттеджа.

Конференция началась на следующий день приветственным словом Верховного Патриарха Тайского буддизма. Вечером обсуждали брак и целибат.

Мало кто из монахов выспался той ночью. Коты высыпали на соседние крыши и затянули свою ночную службу. Их нарастающий вой чередовался со смехом, раздававшимся из комнаты Мертона (329).

Наутро Мертон делал доклад на тему, над которой он размышлял уже несколько недель: «Марксизм и перспективы монашества». Откуда-то появились датские телевизионщики, которые хотели снять его выступление, и он волновался: ведь аббат просил избегать прессы.

Монаху нужно найти своё место и самого себя в мире революций, -- говорил Мертон, -- и это – ключевая проблема для современного монашества. Дело не просто в том, чтобы перебороть врага, который хочет разрушить веру или отвратить от неё. Нужно понять, в чём сходны марксизм и монашество и в чём – различны, выйдя за рамки привычных моделей. Мертон признавал, что сходства есть, и очень важные. В конце концов монах по сути своей – тот, кто занимает критическую позицию по отношению к миру и его устоям … [объявляя], что всё, предлагаемое миром, – обман. Кроме того, и монах и марксист считают, что каждый должен отдавать по способностям и получать по потребностям. Но марксист во главу угла ставит материальную и экономическую сторону жизни, а всё религиозное считает мистификацией. Монах же берётся изменить человека, начиная прежде всего с его совести.

«Вместо того чтобы, начиная с материи, переходить к новым структурам, в которых у человека сама собой сформируется новая совесть, традиционные религии начинают с совести отдельного человека, стараются выявить и высвободить в каждом истину, надеясь на то, что через него истина откроется и другим». В этом призвание монашества: монах взыскует полноты… открывает самые корни своего бытия и может так или иначе передать свой опыт. На последней глубине монах учит других, как жить любовью. Для христиан это значит открыть Христа, обитающего в каждом из нас.

Только в этой любви, продолжал Мертон, и возможно идеальное экономическое устройство, когда каждый отдаёт по способностям и получает по нужде. На самом же деле многие христиане, в том числе -- и живущие в монастырях, до этого уровня любви и жертвы не дотягивают. Их жизнь отягощена множеством ложных потребностей, которые и не дают им полностью раскрыться, хотя монах призван именно к этому.

Мертон рассказал историю, которую слышал от бывшего пленника, -- о настоятеле буддистского монастыря, убежавшем, когда к Тибету стали подходить китайские коммунисты. К нему присоединился ещё один монах, который вёл двадцать пять тибетских яков, гружённых монастырскими сокровищами и «необходимыми» припасами. Настоятель не стал дожидаться ни сокровищ, ни их хранителя и налегке добрался до Индии, нищий, но – живой. Монаха с яками поймали солдаты, и больше о нём никто не слышал.

Давайте спросим себя, – сказал Мертон, -- не собираемся ли мы следующие двадцать лет тащить за собой тибетских яков? В конце концов, монашество – это не архитектура и не облачения, даже -- не правила. Это, прежде всего, полное внутреннее преображение. Яки сами разберутся. Монашеская жизнь возникает там, где есть человек, который как-то ведёт и учит небольшую группу тех, кто пытается любить Бога и соединиться с Ним. Такое монашество неистребимо. Оно никогда не перестанет. Оно выражает инстинкт человеческого сердца и свидетельствует о благодати, дарованной человеку Богом. Искоренить его невозможно, от человека оно не зависит, равно как и от культурной среды, общественного устройства или психологии. Оно гораздо глубже их (330). Мертон предложил отложить вопросы до вечернего заседания. Завершил он словами: Теперь я исчезну, -- и посоветовал всем выпить кока-колы.

Около трёх часов дня отец Франсуа де Грюнн, живший в соседней с Мертоном комнате, услышал крик и стук, словно что-то упало. Он постучался в дверь, но ответа не было. Почти через час отец де Грюнн пошёл к Мертону, чтобы взять у него ключ от домика, а главное -- убедиться, что с ним всё в порядке. Когда и на этот раз никто не ответил, он заглянул в комнату сквозь жалюзи в верхней части двери и увидел, что Мертон лежит на мозаичном полу. Он попытался открыть дверь, но та не поддавалась. Пришлось позвать на помощь, и дверь одолели.

В комнате пахло палёным. Мертон, явно -- мёртвый, лежал на спине, под пятифутовым вентилятором. Отец Одо Хаас, аббат Вэкманского монастыря, попытался его поднять, но его ударило током. Руку свело, и он не мог отпустить вентилятор, пока отец Целестин Сай не выдернул шнур из розетки.

Весь правый бок у Мертона, почти до самого паха, был прорезан широким ожогом третьей степени. На руках следов не было. Лицо было иссиня-красным, глаза и рот – полуоткрыты. Из затылка текла кровь. Священники прочли над Мертоном отходную, а потом отец Одо пошёл за главой Бенедиктинского Ордена, отцом Рембертом Викландом, чтобы тот соборовал усопшего. Подоспела и врач – мать Эдельтруд Вайст, настоятельница женского монастыря в Корее. Она проверила пульс и реакцию глаз на свет.

Полиция определила, что «внутри вентилятора неисправна проводка. …Тока вполне достаточно, чтобы убить человека, прикоснувшегося к металлической части». Тело Мертона передали отцу Викланду, омыли и отправили в часовню. Всю ночь над ним читали молитвы. На следующий день его перевезли на базу американских ВВС в Бангкоке, а оттуда -- в одном самолёте с погибшими во Вьетнаме -- обратно в США. 17 декабря гражданский самолёт доставил его из Окланда (Калифорния) в Гефсиманское аббатство. Гроб ненадолго приоткрыли, и монахи опознали тело.

Заупокойную Мессу служил отец Хризогон Уоддел. На титульном листе буклета был текст из «Знамения Ионы»: Иона всегда был под покровом Моей милости. … Иона, дитя Моё, не потерял ли ты Меня из виду? Милость, милость и милость. В конце Мессы читали отрывки из «Семиярусной горы», а закончили пророческой фразой: ...чтобы ты стал братом Богу и познал Христа опалённых.

Братья-монахи погребли Мертона на своём маленьком погосте, за монастырской церковью. С телом была официальная декларация об имуществе Мертона, исчисленном в долларах:

1 часы Таймекс $10.00
1 тёмные очки в черепаховой оправе 0
1 цистерцианский молитвенник в кожаном переплёте 0
1 чётки (порванные) 0
1 маленькая икона Божьей Матери с Младенцем 0

Многие запомнили его последние слова. После утреннего заседания отец де Грюнн сказал ему, что одна монахиня осталась недовольна -- почему он не сказал об обращении? Мертон ответил: «Сейчас мы должны не столько говорить о Христе, сколько пустить Его в себя, чтобы люди могли найти Его, ощущая, что Он в нас живёт».

Икона, которую Мертон возил с собой, сохранила его собственные слова. Она безмолвна, а на обратной стороне его рукой написано:

Если мы хотим угодить истинному Богу и познать самую благословенную дружбу, представим наш дух обнажённым пред Ним. Не будем привносить ничего от этого мира: ни искусства, ни мысли, ни рассуждения, ни самооправдания, хотя бы мы и владели всей премудростию мирской (331).
<<наверх>>