Отец Людовик, отшельник
Чего мне искать, кроме этой тишины и простоты, этой «жизни с премудростью»?
Я живу среди деревьев и обречен бродить по лесу. Я и заключённый, и беглец. Сам не знаю почему, родившись во Франции, я очутился в Кентукки. Да это и не важно. Есть ли у меня «день»? Провожу ли я «день» в каком-то «месте»? Деревьев тут много. И птиц. Это я знаю. Причем птиц я знаю хорошо – они расположились парочками вокруг моей хижины (около двадцати видов). Мы уживаемся, у нас экологическое равновесие.
Один день странного человека
В трапезной читают послание Папы, порицающее войну, бомбёжки мирных сел, карательные акции, убийство заложников, пытки пленных (всё во Вьетнаме). Понимают ли в этой стране, о ком он говорит? Все привыкли, что Папа клеймит только коммунистов, и давно перестали слушать. Монахи, кажется, понимают. У чтеца дрожит голос.
Один день странного человека
В Церкви и в мире я должен быть одиноким исследователем. Не держать нос по ветру, не схватывать последнюю моду, но искать самую глубину истины в её умолчаниях, в её двусмысленностях и в тех конкретностях, которые лежат глубже страха. …Я живу как на подводной лодке, и вера моя оборачивается сомнением, когда нужно сомневаться, отрекаясь от общепринятых суеверий и суррогатов, её подменивших.
Вера и ненасилие
Ненасилие должно избегать двусмысленности туманного, неясного протеста, от которого поджигатели войны только утверждаются в самоправедной слепоте. Значит, само оно должно избегать поверхностной и фанатичной самоправедности, воздерживаться от надрывного самооправдания. … Христианское ненасилие… убеждено, что способ борьбы за истину либо затуманивает, либо являет её.
Блаженны кроткие
Признаюсь, что сижу под сосной и ничего не делаю. Я ничего не делал целый час и собираюсь ничего не делать, сколько удастся. Ботинки я снял. Каюсь, что все это время слушал пересмешника. Да, именно пересмешника. Я слышу, как он поёт вон в тех кедрах, и горюю; наверное, то моя вина. Опять запел! И так всё время. Где бы я ни очутился, вокруг меня плетут вот такие реакционные козни.
Подписанное признание в преступлении против государства
Представление обо мне вы составили из своего и ещё чьего-то материала. То, что вы думаете обо мне, зависит от того, что вы думаете о себе. Возможно, в своё представление обо мне вы переносите всё то, чего не хотите в себе видеть. Не исключено, что ваше представление обо мне отражает то, что другие думают о вас. А может быть, вы думаете обо мне то, что я о вас.
Человек -- не остров
В скиту, на двери, висел писанный по-латыни пергамент с благословением Папы Павла VI «отцу Людовику, отшельнику».
Общинный Совет одобрил моё намерение. Почти все поняли его и приняли, -- писал Мертон 20 августа 1965 года. – Завтра -- официальное начало. Я могу молиться как хочу (266). Каждый день он должен был возвращаться в монастырь, чтобы отслужить Мессу в библиотечной часовне и пообедать в лазарете, а по воскресеньям -- прочесть лекцию для братьев.
Жизнь так проста, – говорил он в последней беседе с послушниками. -- Мы живём в совершенно прозрачном мире, и Бог всё время сияет сквозь него. Это не басня и не сказка, а правда. Если мы забудем себя и предадимся Богу, мы видим это иногда, а то и часто. Мы ясно понимаем, что Он -- везде, во всех – и не можем жить без Него. Без Него и нельзя жить, так не бывает, просто мы этого не видим. Почему мир непрозрачен? Из-за нашей суеты (267).
Расставшись с послушниками, Мертон ощутил благословенную свободу от всякой суеты. Он прихватил старую рабочую одежду и отправился в свой блочный скит – суровое жилище безо всяких удобств. Воду нужно было носить, а поблизости, в деревянном сарае обитал уж.
Живу, как столпник, -- писал он в октябре Бобу Лаксу. -- Я совершенно один... и больше не пеку булочек в нашей пекарне (268).
Мертон совсем не считал, что наконец пристроился. В первые месяцы затвора он особенно сильно хотел перебраться в какое-нибудь другое место. Как ни стремился он к полному уединению, жить в скиту было трудно. Часто он чувствовал себя покинутым и одиноким. Ему очень хотелось ответить «да» Эрнесту Кардиналу, который приглашал его поучаствовать в монашеском эксперименте. Мертон написал кардиналу Павлу Филиппу, секретарю римской Конгрегации по делам монашества, и Папе Павлу VI, спрашивая, не позволят ли они, чтобы он поехал на время в Никарагуа, оставшись монахом Гефсимании. Ответ был любезный, но ему предписывалось оставаться там, где он есть. Ничего другого он и не ждал. Он был готов ответить Кардиналу «да», а вину за то, что не едет, свалить на Рим.
Переезд в скит отразился на его здоровье. Хуже всего было то, что ближайший ручей, из которого поначалу пришлось брать воду, оказался грязным, и Мертон подхватил дизентерию. Обострилась экзема, приходилось иногда надевать лечебные перчатки.
Пока он боролся с новыми трудностями, на другом конце земли, во Вьетнаме, шла страшная бойня. Одним из тех, кто особенно от неё страдал, был Роджер Лапорт, бывший цистерцианский послушник, а теперь -- доброволец «Католического рабочего» в Нью-Йорке. Он так живо представлял себя на месте тех, кого сжигают заживо американские бомбы, что 9 ноября вечером сел на площади перед представительством Соединённых Штатов в ООН, облил себя горючей смесью, чиркнул спичкой и стал добровольной жертвой войны. Через два дня он умер от ожогов. Никто из друзей не ожидал ничего подобного.
Известие дошло до Гефсимании 11 ноября. Мертон был ошеломлён и немедленно телеграфировал в офис Католического Братства мира в Нью-Йорке:
УЗНАЛ САМОУБИЙСТВЕ РОДЖЕРА ЛАПОРТА. НЕ ВИНЮ БРАТСТВО ТРАГЕДИИ ОДНАКО ПЕРЕМЕНЫ ДВИЖЕНИИ ЗА МИР НЕ ПОЗВОЛЯЮТ ОСТАВАТЬСЯ ПОПЕЧИТЕЛЕМ. ПРОШУ УБРАТЬ МОЁ ИМЯ ИЗ СПИСКА. ТОМАС МЕРТОН
Из всех миротворческих групп больше всего он был связан с Братством, которое тесно сотрудничало с «Католическим рабочим».
Нынешний дух этой страны очень сильно тревожит меня, -- писал он мне в тот же день. – Такого не было в нацистской Германии, тем более -- в Советской России. Это что-то невиданное. Кругом царит безумие -- не только в движении за мир, буквально везде. Это так нелепо, так безнравственно, даже когда то и дело поминают нравственность и совесть (а их поминает каждый). Страна совсем спятила (269).
Через неделю он передумал и попросил прощения за резкость. Я, собственно, отшельник-послушник и всё время этим занят. Дел хватает на целый рабочий день, когда остаёшься совсем один и пытаешься управиться с самим собой (270).
В начале декабря Мертон писал:
Самосожжение Роджера вызвало к жизни глубокую поверку, и заведёт она далеко. Как бы неправильно он ни поступил, я верю, что сердце у него осталось чистым, и его не осуждаю. Осуждаю я... это важно и сейчас... ту иррациональность, то стремление к власти, тот напор, то нетерпение, то псевдохаризматическое свидетельство, которое может вконец разрушить всё доброе. ...[В воздухе] пахнет безумием и фанатизмом... и я уже не доверяю тому, что сам я делал на этом публичном поприще. ...[Я] уже не могу идти по проторённой дороге... нужно отыскать новые направления мысли и действия, и если выйдет что-нибудь путное, борьба за мир выиграет от этого больше, чем от моих беспомощных жестов. Так или иначе, сейчас я должен искать и докапываться, и если я упомянул «angst» , то это не значит, что я хочу придать себе значимости. Уверяю вас -- наша с вами связь реальна и действенна только тогда, когда я молча несу в себе бремя, которое давит на вас извне. Поймите, если мне будет дано что-то сказать, надеюсь -- разумное, я сразу это скажу, как говорил до сих пор (271).
В декабре через Католическое Братство мира он распространил официальное заявление, что стал отшельником, но помогать Братству будет. Там же он говорил, что сейчас прежде всего нужен не вызов, а терпеливая, созидательная пастырская работа. Вызов лишь подхлёстывает враждебность в обычных людях, а не просвещает их.
Кризис, вызванный самосожжением Роджера Лапорта, вдохновил большое эссе «Блаженны кроткие». В 1966 году Католическое Братство мира выпустило его отдельной брошюрой (272). Мертон писал, что активное ненасилие -- это жизнь по Нагорной проповеди. Кроткие, которых Иисус назвал блаженными, -- не просто тихие, послушные люди, не решающиеся никому перечить. Скорее, это те, кто смиренно принимает Слово Божие и готов жить по Божией истине, чего бы это ни стоило. Мертон писал, что ненасилие немыслимо, если мы не противимся постоянно всплескам ненависти в себе, не стараемся увидеть человека в своём противнике и вступить с ним в беседу. Всё различие между ненасилием и насилием, – писал он, -- в том, что насилие всецело рассчитывает на себя. Ненасилие полагается на Бога и Его Слово (273).
В самый разгар этой трудной поры Мертон получил подарок, который счёл промыслительным знаком -- рукописную икону XVIII века «Богоматерь с Младенцем». Прислал её из Англии буддист Марко Паллис, с которым Мертон переписывался с 1963 года. В ответном письме он писал:
Не знаю, с чего и начать. За всю свою жизнь я ни от кого не получал столь драгоценного и великого дара. У меня нет слов, чтобы выразить, как глубоко я тронут прекрасной и таинственной встречей. ... Сперва я просто не мог поверить... Вот оно, совершенное богопочитание в вечности. Я не устаю глядеть на этот образ. В нём так явно присутствует Дух, он так реален, так пронизан фаворским светом, словно у Девы и у Младенца -- одно сердце, и свет струится из него на всё мироздание. Икона несказанно прекрасна. И тиха. Она исполняет тишиной мою обитель. ... Посланница явилась как раз тогда, когда я особенно нуждался в вести, и нельзя выразить, как она помогла решить неразрешимые проблемы (274).
В том же письме Мертон говорил о том, как он молится:
Строго говоря, я молюсь очень просто. Молитва полностью сосредоточена на внимании к присутствию Божию, Его воле и Его любви. Другими словами, она сосредоточена на вере, ибо только в вере нам открывается присутствие Божие. Всё это очень похоже на то, что говорил пророк о «пребывании перед лицом Божиим, словно мы видим Его». Однако это не значит, что я воображаю что-то или создаю себе некий образ Бога; это был бы кумир, идол. Напротив, я поклоняюсь невидимому и бесконечно превышающему наше разумение, понимая, что Он – всё. ...Моё сердце жаждет понять до конца, как ничтожно всё, что не Бог; и молитва моя – хвала, поднимающаяся из Ничего, из Молчания. Если «я сам» тоже здесь, это только мешает. ...Если Он захочет, Он может прояснить, просветить Ничтожность до конца. Если не захочет, Ничтожность станет «вещью», «объектом» и помешает общению с Богом. Так я обычно молюсь или медитирую. Я не «думаю о чём-то», я просто ищу Лик Невидимого, а его не найдёшь, пока не затеряешься в Нём (275).
К началу 1966 года жизнь в скиту устоялась, хотя смущение и растерянность ещё посещали его. Свой день он описал Абдул Азизу, учёному суфию, с которым переписывался с 1961 года. Вставал он в 2.30 ночи, читал обычное монашеское последование, состоящее главным образом из псалмов. Потом около часу медитировал, читал Библию, а там и завтракал -- пил чай или кофе, иногда с фруктами или с мёдом. За едой он читал; читал и дальше, пока не взойдёт солнце. С восходом – снова молился, потом работал – подметал, убирал, колол дрова. В 9 утра снова читал псалмы. До того как отправиться в монастырь служить Мессу, отвечал на письма. После Мессы обедал один в монастыре. Вернувшись в скит, снова читал. В час дня -- молился и ещё час медитировал. Только после этого можно было писать, обычно -- не больше полутора часов. В четыре – ещё одно последование псалмов и лёгкий ужин, обычно -- чай или суп и бутерброд. Потом ещё час медитировал, а в 7.30 ложился.
<<наверх>>