Джим Форест
Предисловие к русскому изданию
Томас Мертон, которого хорошо знают во многих странах, конечно же, хотел бы, чтобы его книги узнали и оценили по достоинству православные христиане в России. Мертон был католиком, монахом строжайшего по уставу ордена, но на его духовность сильно повлияли традиции, хранимые Православием: иконография, Иисусова молитва, апофатика синайских и афонских подвижников. Он высоко ценил изречения отцов-пустынников, прекрасно знал Добротолюбие. Ни один из наших современников, не был так близок по духу к неразделенной Церкви. (Он подарил мне первую мою икону - немаловажная веха на пути, приведшем меня в Православие.)
Когда Мертон в последний раз пришел к умирающему отцу, тот рисовал иконы. Тогда ему было всего пятнадцать. Через два года в Риме его так тронули древние иконы, что он купил Новый завет и со слезами молился.
Спустя много лет он писал другу, недоумевавшему, почему Мертон так дорожит иконами: «Когда я говорю, что мой Христос - это Христос с иконы, я имею в виду, что Он постигается не научным познанием, а простой верой, созерцанием - в богослужении, иконописи, таинствах, молитве, богословии света. Здесь очень много дали русская и греческая традиции». Эти строки появились за два года до его гибели, случившейся в 1968 году, в Таиланде, на монашеской конференции. В ту последнюю поездку он взял с собой писанную на Афоне икону Богородицы.
Очень много в свое время дала Мертону встреча с Екатериной де Гук, или, как ее называли в Америке и Канаде, «Баронессой», русской из аристократической петербургской семьи. Баронесса, горевшая верой и умевшая разглядеть присутствие Христа в людях, основала в нью-йоркском Гарлеме Дом Дружбы. О своей интернациональной общине она расказывала в колледже, где Мертон преподавал английскую литературу. Он тогда мучительно размышлял о своем призвании, и, послушав Баронессу, пошел в Дом Дружбы на часть дня добровольцем. Потом он долго не мог решить, что лучше, - остаться навсегда в Гарлеме или уйти в монастырь. Выбор дался ему очень нелегко. В конце 1941 года, через неделю после вступления Соединенных Штатов во Вторую мировую войну, он поступил в Аббатство Девы Марии Гефсиманской в Кентукки.
Через два года после окончания Войны вышла в свет его «Семиярусная гора», одна из самых читаемых в нашем веке автобиографий. Автор стал знаменит, книгу перевели на многие языки, но Мертону было грустно. Он сожалел о том, что, став католиком, отмахнулся от остального христианского мира, глядя свысока на тех, кто не шел в монахи.
В 1963 году в предисловии к японскому изданию «Семиярусной горы» он писал: «С тех пор я научился сострадать миру, ведь его населяют люди, сделанные из того же теста, что и я, во всем мне подобные, а не диковинные, обманутые чужаки. Некогда отвернувшись от «их мира», я, почему-то, отвернулся и от них. Но отринув их суету и самообман, я страдал вместе с ними, как и они, слепо и отчаянно уповал на счастье.» На пятнадцатом году монашества он очень увлекся русской светской и религиозной литературой. В то время в Америке только и говорили, что о запушенном в России спутнике. Мертона же влекла к себе русская духовность. Он понял, что Церковь станет единой тогда, когда каждый преодолеет раскол в себе:
Совмещая в себе мысль и веру Восточного и Западного христианства, греческих и латинских отцов, русских и испанских мистиков, я воссоединяю разделенное. Рано или поздно, христиане станут едины, - уже не только во мне, не тайно, прикровенно, а явно, открыто. Стремясь объединиться, нельзя просто свалить в кучу то, что разделяет. Такой союз обречен; он будет не христианским, а политическим. Мы должны вместить в себя разрозненные миры и принести их ко Христу.
Последние десять лет жизни Мертон много писал об этом. Но та же мысль занимала его и раньше - он жаждал единства, не бюроктратического, не теоретического, а духовного, общей таинственной жизни во Христе, Которого называл «тайным основанием любви», «милостью милости».
К сожалению, он так и не побывал на православной литургии, но очень любил иконы и хорошо знал книги о. Александра Шмемана, Павла Евдокимова, Владимира Лосского, Оливье Клемана; переписывался с православными священниками и мирянами. Его восхищало то, насколько Православие верно традиции, которую он никогда не воспринимал, как нечто застывшее. В статье «Монашеская духовность и ранние отцы» он писал:
Если вы захотите напиться из Миссиссипи, то где почерпнете воду - у ее истоков в Миннесоте или в устье, в Новом Орлеане? Образ, конечно, несовершенный. И все-таки, с одной стороны, время не портит христианской традиции и духовности. А с другой, - они тем чище и подлинней, чем ближе к источнику и чем больше в них его свежести.
Мертон одним из первых в Америке прочел «Доктор Живаго», по-итальянски, за несколько месяцев до выхода английского перевода. В августе 1958 года он писал Пастернаку, восхищаясь «ярким неподдельным христианским духом», которым проникнут роман:
Я рад, что, минуя огромные расстояния и непреодолимые преграды, говорю с Вами, человеком родственного мне духа. Мы словно встретились на той глубине, где люди уже не отделены друг от друга. На языке, близком мне, католическому монаху, мы познали друг друга в Боге. Для меня это простые и ясные слова, говорящие о привычном, почти будничном. ... Я уверен, что Вы меня поймете. Верно, что каждый человек остается собой, не похожим на других, особенным. Но верно и то, что каждый призван так понять другого, так с ним сродниться, чтобы выйти за пределы самого себя. Русская традиция назывет это соборностью. На западе это понятие остается туманным.
Он говорил, что надеется выучить язык «и читать русскую прозу в оригинале. ... Я бы так хотел прочесть Вашу книгу по-русски».
Вся почта, пересекавшая границы разделенных Холодной войной стран, проходила через ЦРУ и КГБ. То, что это письмо дошло до дачи Пастернака в Переделкино, - просто чудо. Чудо и то, что несколькими месяцами позже, Мертон получил ответ. За два года - до смерти Пастернака - было шесть писем. Мертон сблизился с человеком другой Церкви, другой политической системы. Пастернак, вскоре после изгнания из Союза Писателей, говорил друзьям: «высокий дух и молитвы Мертона спасли мне жизнь».
Любовь Мертона к Hagia Sophia, Святой Премудрости, - лишнее свидетельство того, как близко было ему Православие. Вдохновленный русскими богословами, он воспринимал Hagia Sophia не рационально, а глубоко мистически, как Личность, о которой книга Притч говорит: «Я была при Нем художницею, была радостию всякий день, веселясь пред лицем Его во все время» (Притч. 8:30). Он горячо почитал Божию Матерь, вместе со всею Церковью прославляя ее, как воплощение и полноту Премудрости.
Я думаю, что обилие цитат из самого Мертона - главное достоинство этой небольшой книги. В них вы узнаете незаурядного писателя, преданного, мужественного ученика Христова, человека, неотступно, день за днем ищущего волю Божию, изумлявшего - а порой и шокировавшего - монастырское начальство и простых католиков.
Многих искушал интерес Мертона к разным типам духовности, христианской и не христианской. Он переписывался с протестантами, иудеями, буддистами, мусульманами; многие из них приезжали к нему в монастырь. Незадолго до своей гибели Мертон путешествовал по Азии и несколько раз встречался с Далай-Ламой.
Стали говорить, будто он «перерос» христианство. Но это не так. Мертон и в Азии вычитывал монашеское правило, часто служил мессу, много молился по четкам. Христос стоял в центре его жизни, а сам он был Его молчаливым свидетелем, миссионером, не навязывающим свою веру другим.
Но не все в Мертоне было безупречно. Узнав о нем больше, вы увидите, что и он ошибался. На первом курсе в Кембридже он прижил внебрачного ребенка, а в конце жизни, лежа в больнице после операции, влюбился в медсестру. Это случилось вскоре после того, как аббат позволил ему жить в скиту. Оставшись без общего монастырского ритма, Мертон был - как никогда прежде - уязвим для искушений. В первые годы монашества он идеализировал свой монастырь, а позже порывался найти «лучшее» убежище и в письмах, говоря об аббате и братии, не мог сдержать едкого сарказма.
Но обо всех этих промахах никто не знал лучше, чем сам Томас Мертон. Свидетельство тому - его дневники. (Недавно вышел в свет их седьмой, последний том.) Видя же свое несовершенство, он до последнего вздоха всего себя предавал милости Божией.
Алкмаар, Голландия
10 декабря 1998 года
30-я годовщина гибели Томаса Мертона
<<наверх>>