Джим Форест

Предисловие

Томас Мертон вошёл в мою жизнь со страниц своей автобиографии. Я служил на флоте, ехал домой на Рождество и, дожидаясь автобуса, приметил бумажный переплёт «Семиярусной горы» у газетного ларька. История о молодом человеке, ставшем монахом, мгновенно приковала моё внимание. Потом я ехал в направлении Хадсон Вэлли и, по временам отрываясь от книги, смотрел на густо падавший снег. С тех самых пор она связана для меня с безмолвным танцем снежинок, стремительным водоворотом проносившихся в свете уличных огней.

Она сыграла не последнюю роль в том, что через полтора года я вернулся домой сознательным противником существующих порядков. Впрочем, были и другие причины, из коих отнюдь не последняя -- моё участие в Движении рабочих-католиков (ДРК). У Движения был дом в Нью-Йорк Сити, и я поселился там после демобилизации. Тогда же я ближе познакомился с Мертоном.

Дороти Дэй, основательница ДРК, состояла с ним в переписке. Зная о моём интересе к монашеству и Мертону, Дороти советовала и мне ему написать. Я долго не находил повода, пока наконец Мертон не прислал Дороти свои стихи, а она дала их мне. Я написал ему, и он ответил, среди прочего признавая, что мы живём в эпоху войн и нужно умолкнуть, смириться и, оставаясь на своём месте, довериться Богу и уповать на мир, который во благо нашим душам.

Я ещё не понимал, что эта фраза выстрадана Мертоном в длительных борениях. Казалось, он просто отвечает мне (настолько его слова пришлись в точку); он же, по своему обыкновению, говорил отчасти с собой самим. Ему тоже было очень трудно молчать, он тоже страшился оказаться не очень смиренным, а иногда противился тому, чтобы сидеть на месте.

Переписка - родная стихия Мертона. В Луисвилле, штат Кентукки, создан Центр по изучению Томаса Мертона, в котором хранятся многочисленные папки с его корреспонденцией. Три подборки писем уже опубликованы, выйдут и другие. Поражаясь дару Мертона, Ивлин Во советовал ему "отложить книги, взяться серьезно за письма и достичь в этом вершин". Письма были для Мертона и единственным способом связи, и местом, где он мог размышлять вслух без оглядки на цензоров; они учили его; в них и сам он поддерживал тех, кому сострадал, вселял надежду, дарил и разделял любовь. За семь лет, прошедших с 1961 года до его гибели, мы написали друг другу столько, что этого хватило бы на внушительную книгу.

Мертон любил отвечать молодым людям. По-моему, он радовался, когда подмечал в них то, что скрыто от них самих, и помогал им найти себя. Со мной, по крайней мере, случилось именно так. Он был мне настоящим духовником, хотя я и не ходил к нему на исповедь. Поначалу, прочтя одну «Семиярусную гору», опубликованную, как и все его ранние книги, без фотографии автора, я представлял себе Мертона таким монахом в железной маске. Конечно, я многое проглядел в нем или просто неверно понял, как обычно и бывает, когда читаешь книгу в первый раз. К примеру, не заметив в нем чувства юмора, я воображал его суровым, тощим, как скелет, от беспрерывных постов, вроде Ихавода Крейна , хотя знал, что Гефсиманский монастырь - не «Долина спящих». Пугало, которое я придумал, не вызывало во мне особого беспокойства - разве не так должен выглядеть монах? Пленял меня не воображаемый облик Мертона, а его дар рассказчика и то, как страстно он писал о своём к обращении ко Христу. Его книга в каком-то смысле - любовное письмо, с той лишь разницей, что любит он не женщину, а Бога, Христа, Марию, святых, Церковь, траппистский Орден и, наконец, свой монастырь. Что ж удивляться, если всё прочее, в том числе многообразие христианского мира, отброшено в сторону, и читателю вполне может показаться, будто лучший путь на небо - это траппистская проволока под куполом цирка. Ведь то же самое и в любовных письмах: ты самая красивая, ты - моё единственное счастье, тобой и только тобой я дышу*

В самом начале нашей переписки Мертон предложил его навестить. Выбраться я смог только в феврале 1962 года. Денег на поездку не было, потому что я жил на полном пансионе и имел только мелочь на подземку и тому подобное. Просить денег я не осмеливался, предпочитая продавать на уличных перекрестках «Католического Рабочего». Часть прибыли доставалась мне на карманные расходы. Мысль о поездке в монастырь привлекла моего коллегу по газете, Боба Кея, и мы решили ехать на попутках. В сырой зимний день, рано утром, закупив в булочной на Спринг-стрит ещё теплого итальянского хлеба, мы отправились в Кентукки и два дня добирались до Гефсимании.

После того, как комендант отвел меня в мою комнату, я первым делом отправился в церковь. Благодарить Бога было легко, ведь позади - изнурительное путешествие. Но молитву бесцеремонно прервал отдалённый смех, такой насыщенный и пронзительный, что меня против воли потянуло взглянуть на его источник. Чего-чего, а уж веселья в покаянном траппистском монастыре я не ожидал.

Смех раздавался из гостиницы, из соседней с моей комнаты, где поселился Боб Кей. Когда я открывал дверь, он ещё не смолк. «Вот она, разница между нами, - подумал я. - Благочестивой молитве Бог явно предпочитает самозабвенный смех». Боб и впрямь смеялся, но главным виновником был не он, а сидевший на полу краснолицый человек: он схватился за живот, а ноги задрал кверху, едва не доставая коленями плеч. На нем было черно-белое облачение и широкий кожаный пояс. Слегка более упитанный, чем воображаемые мной трапписты, он чем-то напоминал Пикассо с фотографии Дэвида Дункана. Человек, который смеялся с неведомым для меня самозабвением, оказался Томасом Мертоном. (Чему они смеялись? Тому, как пахли ноги, превшие в ботинках, пока мы ехали от Ист Сайда до Гефсиманского монастыря.)

После недели в Гефсимании «Семиярусная гора» стала для меня новой и совсем другой. С тех пор я знал, что человек, написавший её и ещё много других книг, способен разразиться смехом, сходящим прямо с небес.

Всякий, читавший автобиографические книги Мертона, доподлинно знает, что в иные - и продолжительные - времена ему бывало вовсе не до смеха, причем отнюдь не всё его горе связано с событиями, предшествовашими монашеству. Самым почитаемый из здравствующих монахов и самый знаменитый из траппистов, он так до конца и не был уверен, что нашел своё место.

К 1962 году, когда мы впервые встретились, многое в его жизни разрешилось, хотя и не окончательно. Мертон был на редкость свободен и умиротворен. Не от того, конечно, что сжег мосты, соединявшие его с миром, лежавшим за стенам монастыря, а от того, что осознал, как связаны монах и мир. Его стремление дать христианский ответ войне и социальной несправедливости питало нашу оживлённую переписку, а два года спустя снова привело меня в монастырь.

О Мертоне невозможно писать, не воздавая должного его служению миротворца, но легко поддаться искушению, переоценив эту сторону его жизни и упуская или принижая остальные. Надеюсь, мне удастся сохранить разумное равновесие.

За кого бы его ни принимали - за эссеиста, критика порядков, дерзновенного экумениста, поэта, фотографа, художника, автора писем, - Мертон прежде всего монах. За Мессой, в молитве и медитации он провёл гораздо больше времени, чем за книгами, письмами или чем-либо ещё, что могло привлечь к нему внимание. Большая часть его жизни в монашестве ушла на отнимающие уйму времени послушания. Кроме того он разделял с братией повседневный физический труд. Ткань обыденной жизни часто (и, видимо, неизбежно) из биографий выпадает; они стараются показать «события», "не-события" же отходят в тень. Мертон интересен прежде всего последним.

Размеры этой книги не позволяют осветить все самое важное в его жизни и трудах. Но если она приоткроет дверь к писаниям самого Мертона, а возможно и к работам о нем, я буду рад.

Этому варианту биографии предшествовал более краткий, написанный двенадцать лет назад. Новая, переработанная и существенно расширенная версия, появилась по инициативе Роберта Элсберга, главного редактора "Орбис". Я благодарен ему за издание новой книги и работу над рукописью.

Среди прочих я должен поблагодарить Майкла Мотта, чьим величайшим должником себя считаю. Его величиной с Библию «Семь гор Томаса Мертона» и по сей день остается самой полной биографией. Благодарю Боба Лакса за помощь и незлобивость, Роберта Жири, Джеймса Лафлина и Наоми Бертон Стоун - за книги Мертона, которые они много лет присылали мне; монсеньора Уильяма Шеннона - за советы и поддержку, равно как и за глубокие мысли о духовности Мертона в его книге «Темный путь Томаса Мертона». Благодарю дом Эда Бомбергера за статью о Мертоне и Православии; сестру Донну Кристоф - за заметку о Мертоне и иконах; брата Патрика Харта - за многолетнюю дружбу и рассказы о Мертоне; Роберта Дагги, директора Исследовательского Центра Мертона в Луисвилле, - за многолетнее сотрудничество и помощь с фотографиями для этого издания; Роберта О’Нила из Бостон-колледжа и Кеннета Лофа из Колумбийского Университета - за фотографии; Марго Мунц и Боба Грипа, помогших вычитать рукопись. Наконец, благодарю свою жену Нэнси, с которой мы вместе молимся, работаем, читаем и растим детей.

20 января 1991 года

Алкмаар, Голландия
<<наверх>>