Обращение

Безобразные здания Колумбийского Университета, и те преобразились

Это была весёлая, прибранная церковь с большими, без всяких узоров окнами, белыми колоннами и хорошо освещённым, простым алтарём. По стилю она была слегка эклектична, но не так несуразна, как большинство католических храмов в Америке. Что-то в ней было от часовень XVII века, но с налётом американской колониальной простоты.
Семиярусная гора

Каким светлым казалось маленькое здание! Оно и в самом деле было совсем новым. Солнце играло на чистых кирпичах. Сквозь широко распахнутые двери люди входили в прохладный полумрак, и во мне вдруг ожили воспоминания о церквах Италии и Франции, богатство и полнота католичества, которые я неизбежно впитывал там еще в детстве вновь коснулись меня.
Семиярусная гора

В один из выходных августа 1938-го года Мертон задумался о том, что посетив добрую сотню католических церквей и соборов, ни разу не был на мессе. Ему доводилось, конечно, заходить в храм, когда служили Литургию, но всякий раз панический протестантский страх гнал его прочь. Теперь же он чувствовал в себе “свежий, сильный, ласковый, чистый порыв, как будто говоривший: Сходи на Мессу! Сходи на Мессу!” (102).

Отменив загородное свидания, он провёл в Нью-Йорке первое трезвое воскресенье после отъезда из Англии. В тот день ослепительно сияли небеса, и были безлюдны улицы. Он пошёл в Церковь Тела Христова, стоявшую на 121-й-стрит за Колумбийским педагогическим колледжом и отыскал там место поукромнее, поскольку хотел просто понаблюдать за происходящим, а не быть на виду.

Я сразу же приметил хорошенькую девушку лет шестнадцати, стоявшую на коленях и погружённую в молитву. Меня очень удивило, что такое юное, прелестное существо может просто приходит в церковь, чтобы всерьёз и по-настоящему помолиться (103). Осмотревшись, он обнаружил, что девушка нисколько не выделялась изо всей массы молящихся, - они все словно забыли о себе и просто стояли на коленях, сосредоточив внимание на алтаре.

Выйдя из церкви, Мертон гулял по солнечному Бродвею, и ему казалось, что мир вокруг него обновилось. Я не мог понять, отчего я так счастлив, почему так рад жизни и откуда во мне этот мир... Безобразные здания Колумбийского Университета, и те преобразились (104). Кафе на 111-й-стрит всегда удручало его своей теснотой и угрюмостью, но когда он зашёл туда, ему показалось, что сидит он на Елисейских полях. Мертон принимал святых и мистику, и даже почти отделался от неприязни к католичеству, но повседневная жизнь не поспевала за переменами ума. Как-то в День труда они с приятелем отправились на машине в Филадельфию. Остановившись на полпути, они зашли в большую и мрачную придорожную закусочную и спорили о мистицизме, выкуривая одну сигарету за другой и всё больше пьянея (105). Как всегда после таких бесед, похмелье мучило несколько дней кряду.

В следующее воскресенье он снова пошёл на Мессу, и так стал ходить каждый раз. Он просто стоял и с замиранием сердца смотрел, как совершается таинство и как ведут себя прихожане.

Пока в Америке завязывался его негромкий роман с католичеством, по другую сторону Атлантики разворачивались зловещие события: Испания, где близилась к развязке Гражданская война, готова была пополнить список фашистских режимов в Европе, а гитлеровская Германия продвигалась на Восток. В 1933 году нацисты спихнули с дороги Мертона, теперь они спихивали целые народы. Невил Чемберлен, вернувшийся в конце сентября из Мюнхена, говорил о “мире в наши дни”. Мертон же понимал, что миру грозит всеобщая бойня.

Я очень унывал, - писал он, - и не хотел разбираться в запутанной и грязной возне, стоявшей за всей этой неразберихой. К тому времени я покончил с политикой, как с делом в общем-то бесполезным, и больше не стремился составить собственное мнение о раскладе противоборствующих сил, каждая из которых так или иначе связана с беззаконием и коррупцией. С разных сторон звучали громкие, фальшивые заявления, и искать в них хоть крупицу истины и справедливости было делом утомительным и безнадежным... Будущего не стало - впереди маячила только война. Никто не знал, удастся ли вообще выжить, и кому будет хуже - солдатам или мирным жителям? Война с воздуха ... всем им готовила одну судьбу.

Мертон чувствовал в себе все противоречия, раздиравшие тогда общество. Он писал: Мои предпочтения и вера абсолютно ничего не значат в порядке внешнем, политическом. Я - всего лишь человек, а с людьми перестали считаться... Наверное, совсем скоро я стану порядковым номером в списке призывников. Мне вручат металлическую бирку... чтобы облегчить бюрократическую возню вокруг моих останков (106).

Им ещё владели мрачные думы, когда в руки ему попала другая важная для него книга - биография английского поэта, священника-иезуита Джерарда Мэнли Хопкинса. Промозглым осенним днём Мертон сидел в своей комнате на 114-й-стрит и читал главу об обращении Хопкинса, случившемся в 1866 году, когда тот учился в Оксфорде. Как вспоминал Мертон в своей автобиографии, внезапно меня охватило какое-то волнение, меня куда-то влекло, какая-то мысль пыталась достучаться до меня. Я словно слышал: “Чего ты ждёшь? Почему сидишь, сложа руки? К чему эти колебания? Ты ведь знаешь, что делать. Что же ты медлишь?”

Я заёрзал на стуле, закурил, посмотрел в окно на дождь, пытаясь заглушить этот голос. "Мало ли куда тебя тянет, - думал я про себя. - Ты сходишь с ума. Будь благоразумен. Сиди и читай свою книгу"”.

Сделав над собой усилие, он вернулся к биографии Хопкинса, но внутренний голос заговорил снова: Медлить бесполезно. Почему не встать и не пойти? Он прочёл ещё несколько фраз об обращении Хопкинса, и тут пробил час для него самого. Я сдался. Отложив книгу, я набросил плащ и сбежал вниз по лестнице. На улице я перешёл на другую сторону и побрёл вдоль серого забора к Бродвею. Шёл легкий дождь. И тут всё во мне запело (107).

Церковь Тела Христова и дом причта располагались в девяти кварталах от дома Мертона.

Отец Форд только что вернулся. - Отец, - сказал Мертон, - мне нужно с вами поговорить.
- Да, да, конечно. Пойдемте в дом.
Они сели в скромной гостиной. - Отец, я хочу стать католиком (108).

Священник дал Мертону три книги и сказал, чтобы тот дважды в неделю приходил для беседы.

Известие о приближающемся крещении влетело к Бобу Лаксу на полах брошенной в него шляпы. “Я помню этот миг, - рассказывал Лакс, - потому что ни прежде, ни после этого он не метал в меня шляпу” (109). 18 ноября Мертон принял крещение.

- Чего ты ждешь от Церкви Божией? - спросили его.
- Веры!
- Что даёт тебе вера?
- Жизнь вечную.

Присутствовали при этом четверо друзей, из которых трое были евреями - Боб Лакс, Сай Фридгуд и Боб Геди. Католиком был только крёстный, Эд Райс.

Подходя впервые к исповедальне, Мертон боялся, что молодой священник по ту сторону решетки будет шокирован тем, что услышит. Но я старался как мог, и, один за другим выдёргивал свои грехи с корнями, как зубы. Над некоторыми пришлось потрудиться. Крестившись и получив отпущение грехов, он наконец-то не просто присутствовал на Мессе, но и причащался. Так я вступил в вечное пределы того притяжения, которое есть сама жизнь, Дух Божий... благость без конца... Господь воззвал ко мне из Своих неисследимых глубин (110).
<<наверх>>