Христос с иконы

Сам того не сознавая, я стал паломником

Мозаики рассказали мне о таком Боге, которого я никогда не знал. О Боге всесильном, премудром и любящем, Который стал Человеком и в Своем Человечестве явил безграничную силу, премудрость и любовь, само Своё Божество. Я, конечно, не мог тогда всего этого вместить и во всё сразу поверить, но каждая линия на иконах, которые я с восхищением и любовью разглядывал, прикровенно говорила об этом, и, несомненно, я как-то понимал эту речь. ... Я невольно сознавал, как древние мастера любили Христа, Искупителя и Судию мира.
Семиярусная гора

Что-то ещё привлекало меня [в римских храмах], во мне воцарялся какой-то внутренний мир. Я любил бывать в этих святых местах и был тайно и твёрдо убеждён в том, что здесь моё место, что моя душа может утолить свою жажду только в храме Божием.
Семиярусная гора

Я пошёл в доминиканскую церковь св. Сабины. Я очень переживал, было ощущение, что я капитулировал, явился с повинной - не без борьбы, конечно. Да и сейчас, когда я иду в церковь, чтобы просто встать на колени и помолиться, мне нужно в себе что-то преодолеть.
Семиярусная гора

Случилось так, что поход вдоль Рейна, в который Мертон отправился весной 1932 года, совпал с предвыборной кампанией Гитлера. Путешествуя, Мертон видел, как накалялись политические страсти: сельские жители швыряли друг в друга камнями и бились на вилах. Но самое мерзкое случилось однажды утром, когда он шёл по тихой сельской дороге, обрамлённой яблоневыми садами. Проезжавшая мимо машина с молодыми нацистами чуть было не сшибла его (39); в самый последний момент он умудрился нырнуть в кювет, а из машины на него обрушился ворох листовок с «Waеhlt Hitler» .

Путешествие пришлось прервать, потому что воспалился большой палец на ноге. В Лондоне Мертон не стал беспокоить Беннета, но когда он вернулся в Окем ему стало хуже, а ещё через несколько дней нестерпимо разболелся зуб. Школьный врач удалил его, но оказалось, что зуб был лишь жертвой инфекции, разлившейся по всему телу. Палец нарывал, началась гангрена. По жилам текла заражённая кровь.

Том пролежал в изоляторе несколько недель, и первые дни был почти без сознания. Он думал, что умрёт, и взирал на приближение смерти с полным безразличием. Позднее он поражался тому, что ему так и не пришло в голову помолиться. Смерть, казалось, законно мстила жизни. Мертон выздоровел, но не был этому рад. Он окончательно уверился в полной бессмысленности жизни.

Лето он провёл с Джоном Полом, дедом и бабушкой в громадном отеле в Борнмуте. Разразившийся там летний роман кончился бурными страданиями и долгими, одинокими прогулками. В конце концов он уложил рюкзак и уехал в Нью Форест, где жил какое-то время в палатке, наслаждаясь ночным кваканьем лягушек и шумом бегущей воды. В сентября стали известны результаты экзаменов. Его приняли кембриджский Клэр-колледж, куда он должен был приехать следующей осенью. В декабре он уехал из Окема, а в феврале 1933 года отправился на каникулы в Италию.

Рим сделал то, что не удалось прикосновению смерти. Семнадцатилетний Мертон ощутил дыхание жизни и тягу к молитве. Тронули его не обычные достопримечательности, не безвкусные, скучные вульгарные статуи Империи (40), не христианские памятники времён Ренессанса и Контрреформации (всё это он поначалу, как добросовестный турист, выискивал в своем путеводителе), но - самые древние церкви.

Византийские мозаики заворожили меня, я ходил в церкви, где их можно было найти (Космы и Дамианы, Санта Мария Маджоре, Санта Сабина, Санта Констанца, Латеран)... Сам того не ведая, я стал паломником (41).

С икон на Мертона, как сквозь окна, пристально глядел Христос. Он впервые в жизни задумался над тем, Кем был Тот, Кого именуют Христом... Христос Апокалипсиса, Христос мучеников, Христос святых отцов, Христос апостола Иоанна Богослова и апостола Павла... Христос - Бог, Христос - Царь (42). (Мертон и позднеё не представлял себе духовной жизни без икон. В письмах 1967 - 1968 годов он писал, что его Христос - не простой исторический персонаж, несущий в себе искру света", а Христос с византийских икон… общение с Которым выражает богословие света, коренящееся в живой традиции. Икона - своего рода тайноводительница к свету и славе Христа в нас самих... Молясь перед иконой, мы предстоим не перед образом некогда жившего человека, а внутренним взором "видим" свет, который есть слава преображённого Христа. Те, кто "видел" этот свет, начиная от самих апостолов, передают свой опыт из поколения в поколение… Поэтому, когда я говорю, что мой Христос - это Христос с иконы, я имею в виду, что Его постигают не научным исследованием, а верой и вхождением в Литургию, церковное искусство, молитву, богословие света, хранимые русской и греческой традицией (43).)

Книги Лоуренса, которые он так любил, стали казаться пустыми, как кино-афиши. Чтобы лучше понять иконы, он купил Новый завет. Кто знает, не вспомнил ли он, как отец приобщал к Библии своего десятилетнего сына? Чем больше я читал Евангелие, тем сильнее меня влекло в древние церкви, к их мозаикам. Церкви были ему дороги не только красотой икон, но и тем глубоким миром, который он переживал, бывая в них. Он был теперь твердо убеждён, что его место именно там (44). Это чувство не покидало его, в какой бы церкви он ни бывал. Одним из моих самых любимых храмов был храм апостола Петра в Узах. Я любил его не за шедевры, хотя там был Моисей Микеланджело - истинный гвоздь программы. Но рогатая голова и грозные широко раскрытые глаза навевали на меня невыразимую скуку... Видимо, меня привлекал сам апостол (45).

Однажды вечером, оставшись один в своей комнате на углу Виа Систины и Виа Тритоне и записывая в дневник свои мысли об иконах, Мертон на мгновение почувствовал, что отец рядом, - реально и осязаемо, словно он коснулся моей руки или говорил со мной... В этот самый миг внутри меня что-то произошло, я вдруг понял, как дурна и нечиста моя душа... Тогда, видимо впервые в жизни, я стал по-настоящему молиться... из самых истоков своего существа обращаясь к Богу, Которого не знал… (46).

Некогда последним словом Оуэна Мертона к сыну были рисунки византийских святых. Теперь же среди икон, сохранившихся от эпохи Древней церкви, Том плакал о своей душе и молился - в тот самый момент, когда отец словно приблизился к нему.

На следующий день, ещё охваченный раскаянием, он пошёл в храм св. Сабины. Войдя, он уже знал, что будет молиться, а не притворяться как прежде туристом, изучающим путеводитель. Но молиться у всех на виду было неловко. В тот первый день его хватило лишь на то, чтобы обмакнуть пальцы в освящённую воду, перекреститься, пройти вперёд и, преклонив колени у алтарной преграды, несколько раз прочесть «Отче наш». Хотя в св. Сабине тогда почти никого не было, я ступал по её каменному полу, съёжившись от страха под взглядом косившейся на меня благочестивой старушки (47).

Опасения оказались напрасными. Он вышел из церкви с таким чувством, будто заново родился. Радости, которую он испытал в последнюю римскую неделю, он не знал много лет.

Из Италии Мертон отправился в Соединенные Штаты, навестить семью. Он взял с собой Библию, но читал её тайком, опасаясь насмешек. Его все ещё преследовало смущение, пережитое на молитве в Св. Сабине. Он стал заглядывать в церкви, но если в римских храмах он чувствовал себя как дома, то тут ему мешала давняя неприязнь к католичеству. Несомненно, враждебность деда к Католической Церкви повлияла на него. Мертон пробовал ходить в Епископальную церковь, к которой принадлежали Сэм и Марта, и в которой отец когда-то служил органистом, но тамошнее богослужение только раздражало. Тогда он пошел к квакерам во Флешинг, тем самым, с которыми некогда молилась его мать. Ему понравилась тишина, но когда кто-то из общины встал и громко заговорил о добродетелях швейцарцев, в нём поднялась буря негодования. Ему не хватало того, что приводило его в трепет в Риме. Больше он к квакерам не ходил.

Религиозное пробуждение со всей очевидностью сходило на нет. В Чикаго, на Всемирной выставке, Мертон нанялся зазывалой на стриптиз под названием “Улицы Парижа”. После английской сдержанности и изысканной французской эротики неприкрытое, противно-жгучее непотребство показалось ему чем-то свежим.

Вернувшись в Нью-Йорк, он вместе с другом отца, художником Регом Маршем, ходил по бурлескам Манхеттена и Кони-Айленда, обретшим бессмертие на картинах Марша. Жизнь в этих «храмах» была непристойной, но реальной. Марш любил рисовать одиноких мужчин, поедавших глазами проворных молодых женщин по ту сторону рампы.

В конце лета Мертон отплыл в Англию. Библии при нём уже не было, и о молитвах в Риме он уже не вспоминал.
<<наверх>>