Детство
Мать хотела, чтобы я стал независимым, не поддавался стадному инстинкту.
Я не был идеальным ребенком. В маминых дневниках времен моего раннего детства сквозит недоумение, откуда взялись у меня черты, которые она никак не ожидала увидеть, и которые ей неприятны. К примеру, когда мне ещё не было и четырёх лет, я всерьёз поклонялся огню газовой горелки и придумал целый ритуал. Мама считала, что время, когда детей непременно приобщали к церкви и формальному благочестию, прошло ...
Семиярусная гора
Я появился на свет в год великой войны, в последний день января 1915-го года, под знаком Водолея, под сенью французских гор на границе с Испанией - свободный по замыслу Божьему, как Его образ, а по образу мира сего, в который вступил по рождении, - пленник своей жестокости и своего самолюбия.
Семиярусная гора
Верующим среди нас был только отец. Верил он, несомненно, очень глубоко… Это был честный, искренний, ясно мыслящий человек… талантливый и великодушный. Он произвёл меня на свет, растил, заботился обо мне, он воспитал мою душу; я безмерно любил и почитал его, восхищался им, был очень к нему привязан. Опухоль мозга оборвала его жизнь.
Семиярусная гора
Всё в этом восхитительном древнем городе - каждая его часть, дома, улицы и сама природа, окружавшие его горы, утесы и деревья - сводило моё внимание к самому важному и главному - к церкви и тому, что в ней. Где бы я ни бродил, всё понуждало меня, хоть и подсознательно, ощущать её присутствие. Каждая улица так или иначе указывала внутрь, на центр города, на церковь.
Семиярусная гора
В детстве всё самое важное о вере и добродетели я узнавал от отца. Это происходило как-то невзначай, когда мы разговаривали на вполне обыденные темы. Отец никогда не задавался целью преподать мне урок веры, но когда он думал о чём-то духовном, всё получалось само собой.
Семиярусная гора
После смерти мамы стало ясно одно: отец мог теперь всё своё время отдать живописи. Его ничто и нигде не держало, в поисках новых сюжетов и замыслов он мог отправиться куда угодно. Я же был достаточно взрослым, чтобы ехать вместе с ним.
Семиярусная гора
Наверное, у детей так часто бывает: младший брат чувствует себя приниженным, а старший считает его младенцем, презирает и поглядывает свысока.
Семиярусная гора
Томас Мертон родился вечером, в последний день января 1915 года, во время снегопада, в Прадес, городке, приютившимся под сенью французской части Пиренеев, недалеко от испанской границы. Место это и по сей день прекрасно. В двух днях пути от него только что началась Первая мировая война.
Его родители встретились в 1911 году в Париже. Оба они учились в художественной школе, и обоим было по двадцать с небольшим. Рут Дженкинс выросла в Америке, на Среднем Западе, Оуэн Мертон - в Новой Зеландии. Поженились они в апреле 1914 года в Лондоне, а через два месяца уехали в Прадес.
Мертоны выбрали это местечко, польстившись на заманчивую для художников удобную и недорогую жизнь и стремясь быть поближе к друзьям. Но летом 1916 года, гонимые войной, они перебрались в Америку, к родителям Рут - Сэму и Марте Дженкинс, в их дом в Дуглстоне, на Лонг-Айленде. (Сэм каждый день ездил оттуда в Манхэттен, в свой издательский офис.) Осенью Оуэн и Рут сняли ветхий домик во Флашинге, в пяти милях от Дуглстона. Из четырех комнат две были «едва ли больше чулана» (1). Талант Оуэна Мертона постепенно завоёвывал признание. В живописи, писал уже в монастыре его сын, выражалось его видение мира - здравое, уравновешенное, полное благоговения перед устойчивостью, равновесием и слаженностью этого мира, перед всем, что делает каждое творение неповторимым. Это был религиозный и ясный взгляд. (2) И всё же семья нередко оказывалась на грани нищеты, продать картину удавалось редко. Отец Рут, человек вполне состоятельный, всегда был готов прийти на помощь, но гордые дети не допускали семейной филантропии. Оуэн то работал садовником, то играл на органе в местной церкви, то на пианино в местном кинематографе, где тогда крутили немое кино.
Родители Тома держались радикальных убеждений. Идеалами их, среди прочего, были простота и пацифизм. Оуэн не испытывал ни малейшего желания примерять военную форму или работать штыком. Призывные плакаты, военные песни и разговоры о войне, которая покончит с войнами его совершенно не трогали. Он продолжал писать картины, понимая, впрочем, что Америка его мало вдохновляет. Рут сблизилась с общиной квакеров и стала ходить к ним по воскресеньям, зная, что там уж никто не станет петь дифирамбов войне.
Хотя Рут и оставила живопись, в её фотографиях чувствуется глаз художника. На одной из них Том сидит в детском креслице за взрослым стулом, как за партой. Это фото скорее похоже на икону - жизнь, осиянная светом.
Мать снимала сына таким, каким он нравился ей больше всего, - маленьким читателем, с головой ушедшим в своё занятие. Вообще же Том был трудным, упрямым ребенком и не оправдывал её надежд. Мама хотела, чтобы я был независимым, не поддавался стадному инстинкту. Я должен был вырасти незаурядным, особенным, со своими устоями и идеалами. Меня нельзя было наспех, как на конвейере, состряпать по подобию простого буржуа (3). В памяти Мертона она - хрупкая, изящная, рассудительная с серьёзным, озабоченным и очень нежным лицом ... беспокойная, педантичная, проворная и строгая... полная неосуществимых грёз и немыслимо устремлённая к совершенству (4), до которого сам он не мог или не хотел дотягивать. Когда, например, пятилетний Том писал с ошибками, мать укладывала его в постель раньше обычного. Вполне естественно, что у строгих матерей вырастают отшельники (5), - говорил он потом.
Младший брат Тома, Джон Пол, родившийся в ноябре 1918 года, был более безмятежного склада. Всех поражала его неизменная тихая радость, - вспоминал Мертон; в нём не было смутных побуждений и порывов старшего брата (6).
Оуэн был не таким беспокойным, как Рут. Это был очень честный, искренний, очень ясно мыслящий человек талантливый и великодушный, - писал Мертон в монастыре. В отличие от Рут он не заботился о правописании, но, как и она, хотел оградить Тома от заблуждений, посредственности, уродств и подделок(7).
Летом 1921 года врачи обнаружили у Рут рак желудка. В октябре она лежала нью-йоркском госпитале. Будучи уже при смерти и не желая, чтобы чтобы Том видел, как она умирает, она послала ему прощальную записку. Взяв её, я вышел к клёну на заднем дворе... вспоминал Мертон. - Я долго бился над ней, пока, наконец, не понял, что всё это значит. Тяжкая горечь и уныние охватили меня (8). Тело Рут кремировали. От неё не осталось ничего, кроме густого рыжего локона, состриженного ещё в детстве и завёрнутого в бумажную салфетку, и двух сыновей - шестилетнего Тома и трёхлетнего Пола.
Мальчиков отвправили к родителям Рут, а Оуэн, бросив беспорядочные занятия, отправился путешествовать. Вскоре Том начал сопровождать отца и попал вместе с ним сперва в Кейп Код, а потом на Бермуды, ещё не затоптанные туристами. Под карибском солнцем Оуэн чувствовал себя как дома и даже влюбился в писательницу Ивлин Скотт, жену своего друга, тоже художника. Так образовался продержавшийся около двух лет «menage a trois» . Крах его отчасти связан с антипатией, которую Том питал к Ивлин. Маленький Том просто ненавидел меня, - признавалась она (9).
Оуэн Мертон приобщал Тома к вольной богемной жизни. Пока Джон Пол ходил в школу, старший брат прочёсывал взморье и слушал моряцкие шутки и всякие истории. Едва ли был какой-то смысл в том, что наша жизнь и планы из месяца в месяц менялись, - вспоминал Мертон. - То я ходил в школу, то нет; то жил с отцом, то оставался с чужими, и мы виделись изредка. Новые люди то появлялись в нашей жизни, то исчезали; сегодня мы дружили с одними, завтра - с другими. Всё постоянно менялось. На Бермудах Том начал было ходить в школу, но вскоре бросил, предпочтя школьной доске песчаные дюны. Отец не возражал. Я мог носиться, где угодно, и делать всё, что хочу.Прекрасная была жизнь (10). Только в 1923 году, на время своих поездок во Францию, а потом в Северную Африку, Оуэн оставил Тома в Дуглстоне.
Дед Тома, «Папаша» Дженкинс, работал в издательском доме «Гроссет и Данлэп», где пахло типографской бумагой и пишущими машинками. Среди полок, уставленных детскими книжками, Том чувствовал себя не хуже, чем на Бермудах.
Папаша Дженкинс любил кино и передал свою страсть внукам. Он водил дружбу с актёрами из Голливуда, и частная жизнь кинозвёзд была обычной темой застольных бесед. В то время Лонг Айленд уступал в киноиндустрии лишь Голливуду. Однажды, на съёмочной площадке неподалеку от Дуглстона, Том наблюдал, как Глория Свэнсон играет невесту в сцене цыганской свадьбы. Но комедии нравились ему больше; затаив дыхание, он глядел, как, дубль за дублем, Филдз отрабатывал одну и ту же сцену: пошатываясь, спускался по лестнице полуразвалившегося дома, шёл напролом через кусты и наконец обрушивался вниз, прямо на спину пасушейся под обрывом коровы.
Хотя Сэм и Марта Дженкинс принадлежали к местной Епископальной церкви, их религиозность, насколько мог тогда судить Том, скорее стояла на отрицании. "Папаша" не был ни католиком, ни иудеем. Католики, говорил он, - лицемеры и плуты, а иудеи - не многим лучше. Слово «Ватикан» было ругательным.
Когда Мертону исполнилось восемь лет, произошло событие, воспоминание о котором преследовало его всю жизнь. Старший брат, перед которым Джон Пол просто благоговел, считал младшего соперником и занудой. Однажды Том с двумя дружками соорудил в лесу хибарку из старых досок и толя и объявил её запретной зоной. Камни летели в любого, кто дерзал подойти слишком близко. Спустя четверть века, после событий, лишь обостривших мучительные воспоминания, Мертон рассказывал, как Джон Пол стоял в поле, в ста ярдах от них. ...Сбитый с толку пятилетний мальчик в коротких штанишках и кожаной курточке… растерянно опустил руки и пристально глядел в нашу сторону. Он боялся камней и не решался идти дальше. Обиженный, грустный, возмущённый и несчастный, он стоял и не уходил... Ему страшно хотелось быть с нами и делать то же, что мы. Вписанный в него закон влёк его к старшему брату, и он не мог понять, почему его любовь попирают так дико и несправедливо (11).
В начале 1925 года, пережив разрыв с Ивлин и оправившись от тяжёлого недуга, который постиг его в Алжире, Оуэн Мертон организовал свою выставку в Лондоне. Сверх всяких ожиданий его работы похвалил сам Роджер Фрай, и Оуэн вернулся в Дуглстон при деньгах и при бороде, в ореоле триумфа. Проведя несколько месяцев с Дженкинсами, он решил, что самое время возвратиться во Францию. Тома он хотел взять с собой, а Джона Пола оставить, полагая, что тот ещё слишком мал. Для Джона Пола это был тяжёлый удар, куда болезненнее изгнания из томовой хибарки. В августе Оуэн и Том отплыли во Францию.
Очередным домом для Мертона стал Сэнт-Антонен, город на юге Франции, в сорока милях от Тулузы. Он был основан в средние века и с тех пор хорошо сохранился. Его местоположение и архитектура ещё напоминали о минувшей эпохе веры.
Городок, - вспоминал Мертон, - представлял собой лабиринт узких улочек с домами XIII века, в большинстве своём дышащими на ладан... От красок, веселья и шума средних веков не осталось ничего; однако всякий, гуляющий по этим улочкам, погружался в средневековье (12).
Всё в городке сходилось к одной точке - к церкви. Она господствовала над всем, и колокола каждый день вызвнаивали Angelus, напоминая людям о том, что их хранит Божья Матерь (13). Казалось, сама церковь и все окрестности возглашают: Вот смысл всего сотворённого! Мы созданы для того, чтобы, глядя на нас, люди устремлялись к Богу и прославляли Его (14).
Оба Мертона время от времени бродили по горам, между развалинами монастырей, находя покой среди древних каменных обителей с их низкими арками, властно закруглёнными монашеской рукой.
Встречали они и веру, воплощённую в людях. Лето 1927 года Том и Оуэн провели у католиков по фамилии Прива, основательных крестьян с кельтскими корнями из Оверни. Мертон запомнил их доброту, миролюбие, покой, простоту и то, с каким благоговейным молчанием они обходили священные темы. Однажды, пытаясь вызвать их на защиту веры, он сказал, что между религиями разницы не больше, чем между учебниками арифметики. Но Прива только тихо и печально произнес: «Mais c’est impossible» (не может быть - франц.). Позже Мертон писал о них, как о а безвестных, не рославленных Церковью святых, людях, чья обыденная жизнь строилась на Боге. Они были одними из самых удивительных людей, которых я когда-либо знал (15). Дом их издавал поистине небесное благоухание. Благодаря их заботе он понял, что у него есть душа. Только спустя много лет он узнал, почему отец так долго жил у Прива: врач в Сэнт Антонен обнаружил у Тома туберкулез (16).
Если дом Прива был небесной обителью, то расположенный в двадцати пяти милях к югу от него, в Монтобане, интернат, куда определили Тома, скорее напоминал ад. Вспоминая об этом двадцать лет спустя, Мертон писал, что таких школ было много. Что ж удивляться, что нет мира на земле, если делается всё возможное, чтобы дети росли без всякого нравственного и религиозного назидания, без намёка на внутреннюю жизнь, духовность, милосердие, веру. Ведь когда этого нет, правительственные договоры и соглашения бессильны (17).
И всё же Том кое-как учился. Французский язык вместе со множеством непечатных слов стал для него родным. В автобиографии он называл интернат школой легкомыслия и цинизма. Позднее, уже ни имея нужды смотреть на своё прошлое в черно-белых тонах, он с любовью вспоминал мсье Делмаса, учителя, который открыл ему Фенелона (18). Именно тогда Том начал писать. Он нашел более или менее тихих друзей, в которых остроумия было больше, чем непристойности... и У которых были идеалы и чаяния, искавшие выхода ... Уже к середине первого года мы все неистово строчили романы (19).
Именно в те три года во Франции Тому приоткрылась вера отца. Я никогда не забуду, - писал он в «Семиярусной горе», - как отец обмолвился о предательстве Петра и о том, как, заслышав пение петуха, тот вышел вон и горько заплакал... Мы просто разговаривали, стоя в прихожей, но тот образ остался со мной на всю жизнь: вот Пётр, он выходит вон и плачет горько (20).
Вспоминал Мертон и то, как отец негодовал, слыша, с какой ненавистью одна дама говорила о соседе. Он спросил, зачем, на её взгляд, Христос заповедал любить врагов? Может, для собственной выгоды? Или Ему от нас что-то нужно? Не разумнее ли думать, что Он повелел так для нашего блага? Он сказал ей, что если у неё ещё есть здравый смысл, она будет любить людей хотя бы ради блага, здоровья и мира собственной души (21).
<<наверх>>