Кембридж

Будить ли мне ... нечистых духов?

Может быть, для вас атмосфера Кембриджа не темна и не зловеща... Но я с моими слепыми страстями просто ринулся в неё и откусил огромный кусок от гнилого плода. После стольких лет я всё ещё ощущаю его горечь.
Семиярусная гора

Упорно, изо всех сил я отдавался в рабство всему самому омерзительному, что было во мне . В этом нет ничего нового или удивительного. Одного люди не знают - так мы распинаем Христа. Он снова и снова умирает в нас, созданных для того, чтобы войти в Его радость, в свободу Его благодати, но предающих Его.
Семиярусная гора

Бог по Своей милости давал мне бежать от Его любви, насколько хватало моих сил, но в конце концов, Он готов был встретить меня на дне пропасти, когда я думал, что мне уже не дотянуться до Него.
Семиярусная гора

О, Владычица, когда я в ту ночь покидал остров, который некогда был Твоей Англией, Твоя любовь была со мной, хотя я этого не знал и не мог знать. Твоей любовью, Твоим ходатайством перед Богом, Ты уготовляла море для моего корабля, открывая путь в другую землю.
Семиярусная гора

В Кембридже - вся прелесть Англии. Как хороши его идеальных пропорций здания, профессора в средневековых облачениях, молодые люди в соломенных шляпах, катающиеся на лодках вдоль берегов, усеянных желтыми нарциссами, хоры, поющие в соборах, которые словно упали на землю прямо с небес. Мертон же вспоминал только запах разложения в зимние сумерки (48).

Когда он поступил в кембриджский Клэр-Колледж в октябре 1933 года, начался самый мрачный год его жизни. Он поселился на Бридж-Стрит, неподалёку от двух товарищей по Окему - Рэя Диккенса и Эндрю Уинзера. Первые несколько месяцев все трое, отмахнувшись от воскресной службы, поздно вставали и вместе завтракали. Проверяя теорию условных рефлексов, они бросали хлебные крошки уткам, плававшим у Диккенса под окном.

Очень скоро Мертон нашёл в Кембридже совсем других приятелей. Многие из них были на дурном счету, поскольку "вели себя неподобающим джентльмену образом”. Компания необузданных, диких юнцов невообразимо шумела на своих вечерних попойках. Все мы жили в гостинице «Лев», то вламываясь в «Рыжую корову», то выбираясь обратно (49).

В автобиографии Мертон спрашивает: Будить ли мне... нечистых духов, дремлющих под деревьями за нашим колледжем и в комнатах на Честертон-роуд? (50).

Он не стал вторгаться в тёмное царство духов, оставив читателю гадать, что стоит за этими недомолвками. На самом же деле, по распоряжению монастырского начальства, он опустил самые скандальные эпизоды своей биографии (51). Стоит однако вспомнить, что в 1948 году, когда вышла в свет «Семиярусная гора», в продаже не было ни «Плейбоя», ни чего-либо подобного, и даже книги вроде «Улисса» Джеймса Джойса ещё оставались под запретом. Как бы то ни было, когда Мертон писал, что повинен в смертных грехах более разрушительных, чем любая взрывчатка (52), читателю приходилось просто верить ему на слово.

Воспоминания о том, что было 14 ноября 1933 года, преследовали Мертона всю оставшуюся жизнь. Обмолвки всплывают то в стихах, то в дневнике, но больше всего - в написанном в 1939 году, но не опубликованном романе «Лабиринт». Страницы с описанием тех событий пропали, но, как вспоминает Наоми Бертон, друг и литературный агент Мертона, там говорилось о хмельной гулянке в Кембридже, во время которой один из студентов согласился, чтобы его пригвоздили ко кресту. Майкл Мотт, ссылаясь на её воспоминания, писал: Вечеринка превратилась в пьяный хаос, никто не мог отвечать за свои поступки, и издевательское распятие вполне могло состояться (53). По тексту романа, самого рассказчика едва не арестовала кембриджская полиция.

Есть и косвенные подтверждения тому, что события, описанные на пропавших страницах, действительно происходили и ни с кем иным, как с Мертоном. В его удостоверении об американском гражданстве от 1951 года в графе “особые приметы” значился рубец на правой руке. Сам Мертон с нескрываемым смущением писал о своих “стигматах” (54). “Поистине неспроста каждый раз, вспоминая о Кембридже, он употребляет слово "распятие"'”, - поясняет Мотт (55). В одном из таких пассажей романа «Мой спор с Гестапо» главный герой, под которым Мертон подразумевает самого себя, слышит, как алтарные свечи говорят ему: Не мир виноват в твоей гордыне, виноват ты сам, ибо сам соглашаешься быть гордым. Посмотри же, как цветёт в Лондоне древо распятия, и раны, полученные в Кембридже, красны, словно олеандр (56).

Стихотворение «Биография» Мертон начинает с событий в Кембридже, а потом говорит о соучастии в Христовых страданиях, о сораспятии:

Моя жизнь, как в карту, вписана в Тело Христово,
в распростертые руки вбиты
не просто грехи,
не графства и города,
названия улиц, номера домов,
а - перечень тех дней и ночей,
когда я убивал Его на площадях и улицах.
Копие и тёрн, плеть и гвозди
сделали Его Плоть
хроникой моей жизни ... (57)

Это был отрезок жизни, похожий на ад, беспорядочный бунт неуправляемых страстей (58), как говорил он сам. Скорбное время неразберихи и попоек, - вторил страдавший за него Боб Лакс (59).

В том же году умерла тётя Мод. Худое тело моего викторианского ангела предали глинистой земле Илинга, а с ним погребли и моё детство, - писал Мертон. С ней похоронили ту Англию, на которую он некогда смотрел так же простодушно, как она. Из старой Англии я провалился прямо в преисподнюю, в пустоту и ужас, которые вынашивал Лондон в своём алчном сердце (60).

Мертон осиротел в третий раз: умерли мать, отец, а теперь - его бесценная тётушка. Как никогда прежде он был далек от христианства. Он начал пьянствовать и стал одним из самых разнузданных студентов в Кембридже. Девственность его не устояла.

Силясь, насколько позволяло похмелье, вникнуть в то, как подавить половое влечение, Мертон читал Фрейда, Юнга и Адлера (61). Но подавлять его той зимой он и не собрался. Позже он рассказывал одному другу, что первой его женщиной была проститутка, на которую он набрёл в лондонском Гайд-Парке. Он хвастался, что выучил венгерский в постели, а в Кембридже от случая к случаю встречался с женщиной, которую называли “усладой первокурсников”.

В дневниках 1965 года он признавался: А ведь это я жил когда-то в Кембридже, на Бридж Стрит, 71... И учился в Клер, и был отпетым мерзавцем, который просиживал с Сильвией ночи напролёт под лодочным навесом (62). Подробности этой истории неизвестны, но то ли с Сильвией, то ли с другой женщиной, он прижил ребёнка. Позднее он говорил друзьям, что дело дошло до адвокатов. Вероятнее всего, Том Беннет заключил какой-то договор с ней. (Ходили слухи, что и мать, и ребёнок погибли во время бомбёжки; хотя ещё в начале 1944 года Мертон был уверен, что они живы, и в феврале того же года составил завещание, согласно которому половина имущества отходила Тому Беннету с тем, чтобы тот передал его человеку, о котором я писал ему, если, конечно, человек этот досягаем (63).)

Отношения с Беннетом были на долгие месяцы безнадёжно испорчены. Еще летом Беннет посылал Тому гневное письмо. Тот тогда был в Италии и тратил слишком много денег. Узнав о ночных буйствах, Беннет больше не позволял ему останавливаться у себя. Приходилось ночевать в отеле. И все же, утомительные хлопоты с юристами Беннет взял на себя.

Письма Беннета, вспоминал Мертон, раз от раза становились всё резче, пока наконец, в апреле или в мае он не вызвал меня к себе в Лондон. Долго прождав в гостиной, Том был с “убийственной холодностью” принят и призван к ответу. Язык не слушался меня. Слова «я не хотел никого обидеть» и «да, да, были ошибки» звучали жалко и легковесно (64). Вероятнее всего, он больше не виделся со своим опекуном.

Лето 1934 года Мертон прожил в Америке, у Дженкинсов. Беннет писал ему, уговаривая не возвращаться в Англию. Экзамены он сдал неважно, и его лишили стипендии. Но если бы даже удалось найти деньги, то шансов, что его примут на дипломатическую службу, не оставалось никаких. «Самое разумное - остаться в Америке», - писал Беннет. Я долго не мог прийти в себя и согласиться с ним, - писал Мертон (65), но чувствовал себя как братец кролик, которого бросили в терновый куст.

Несмотря на все перипетии, год в Кембридже не прошёл впустую. Пожалуй, главным событием был курс профессора Беллоу по “Божественной комедии”. Читая песнь за песней, Мертон пробирался к застывшему сердцу ада, пока наконец не начал подниматься по чистилищу к теплу небес. Поначалу богословие раздражало, но постепенно восприятие менялось, и его уже радовало, как неспешно и величественно разворачиваются мифы и символы, в которых Данте возводит целую поэтическую систему схоластической философии и богословия. То, что я прочел Данте, - единственная польза от моего пребывания в Кембридже. - писал он (66). Название его автобиографии навеяно образом из «Чистилища» - семиярусная гора, по которой восходят на небо.
<<наверх>>