Брат Людовик

Ничто теперь не мешает отдавать все время тому, что мне больше всего хотелось делать… Едва войдя сюда, я понял, что я- дома и никогда не был, никогда не буду чужим.

За пологим холмом вдруг показалась колокольня, сверкающая серебром при лунном свете... Ещё немного вверх, и взору открылся сам монастырь. Я смотрел на него, затаив дыхание.
Семиярусная гора

Здесь - сердцевина Америки. Я думал, что держит страну, что держит мир... Вот такие монастыри.
Семиярусная гора

Глядя на хор, вы бы первым делом заметили среди монахов молодого человека в светской одежде – и тут же потерялибы его из виду. Был – и исчез... Его облекли в белое, как послушника, и он стал неотличим от других. Воды сомкнулись над его головой, он погрузился в общину. Мир его потерял, никто о нём не услышит. Он утонул. Он стал цистерцианцем.
Семиярусная гора

13-го декабря Мертон побеседовал с аббатом, и дом Фредерик Данн благословил его остаться в монастыре. Теперь он каждый день пел в хоре и готовился к посвящению. 21-го февраля 1942 года он принял первый постриг и получил белые облачения. Новому послушнику подобрали и новое имя: Frater Mary Ludovicus, брат Мария Людовик. Первое имя у трапписта всегда "Мария", Она - небесная покровительница Ордена. Покровитель же Мертона, Людовик IX, был королём и крестоносцем в XIII веке. Имя пришлось в пору послушнику родом из Франции. Аббат, лежавший тогда с воспалением легких, сурово сказал новооблаченным, чтобы они ждали впредь только болезней, скорбей, унижений, воздержания - словом, всего, чему противится человеческое естество, то есть - креста.

Порядки в Гефсимании были и впрямь строгие. Сейчас у каждого монаха-трапписта есть своя небольшая келья, он может слушать радио и переписываться с кем угодно. Зимой в монастыре топят. В 1941 году Мертон застал совсем иную жизнь. Братия спала в общей комнате на досках, покрытых соломой и разделённых невысокими, до плеча, перегородками; зимой было очень холодно, летом - жарко. Постились в общей сложности полгода, но и в обычные ели хлеб, картошку, яблоки, пили ячменный кофе. Мяса, рыбы, яиц не бывало даже по великим праздникам, на Пасху и Рождество. В храме молились по восемь часов в день (молятся так и сейчас). Топить начинали лишь тогда, когда мороз разукрашивал окна. Монашеские облачения были такими же, как в XV веке. Горячую воду давали дважды в неделю. По пятницам, для пущего усмирения плоти, монахи стегали себя по обнажённой спине маленькой плеткой, сидя на койке и читая «Отче Наш». О всяком нарушении устава объявляли во всеуслышание на "капитуле прегрешений". Личные вещи - сущие пустяки - хранили в скрипториуме, в ящике. Работали в основном руками, орудия были средневековыми. Из внешнего мира доходили лишь слабые отголоски. Большую часть года братия проводила в молчании, сообщая друг другу всё, что нужно о богослужении, работе и пище с помощью знаков. Четырёхсот жестов вполне хватало. Письма можно было посылать четыре раза в год - на Пасху, Успение, День всех святых и Рождество, каждое - не больше двух листов. Перед отправкой их читал духовник. Ответы вручали на те же четыре праздника.

Всех послушников определяли в хор и пять раз в неделю учили пению, бенедиктинскому уставу, духовности и литургике. Наставник беседовал с каждым регулярно, аббата - изредка. Работали по нескольку часов в день - трудились на ферме, убирали, кололи дрова. Когда говорят о траппистах, часто употребляют слово "уединение", но частной жизни у них нет.

Мертону приходилось нелегко. Он не был вынослив, ценил уединение и не любил запаха соломы. И всё же жизнь в монастыре, да и сами традиции траппистов скорее радовали его. Он не ощущал себя пленником, мало того, удивлялся своей свободе. В первую годовщину пострига, он писал: монастырь - единственное в мире место, где... всё осмысленно... Ничто теперь не мешает отдавать все время тому, что мне больше всего хотелось делать… Едва войдя сюда, я понял, что я- дома и никогда не был, никогда не буду чужим.

Монашеская жизнь не бывает гладкой. Иногда Мертон уставал, унывал и роптал на монастырский уклад. Но судя по дневниковым записям первых лет, он никогда всерьёз не жалел, что живет так, а не иначе. Он духовно ожил и радовался, ощущая присутствие Божие. Что за жизнь! - писал он Марку ван Дорену в апреле 1942 года. - Просто удивительно. Суть не в том, что мы делаем, - не в покаянии, не в богослужении или песнопениях, не в досках или соломе, не в постах, тяжкой работе или молчании. Всё это очень просто и само по себе ничего не значит. Удивиетльна сама жизнь... Она едина ибо Бог един... Мы живем Его простотой, Его единством, Его всецелой сосредоточенностью... Что ж удивляться, что наша жизнь - чудо? Ведь это - Бог… Христос - основание и венец всего, что делает траппист, он и дышит - Им (149).

А Бобу Лаксу Мертон писал в ноябре: Не то странно, что я здесь счастлив, а то, как долго я водил за нос самого себя, думая найти счастье где-то ещё. Мессу он называл торжественным, величественным действом ангелов, где слова возвещают бесконечную благость Божию. Он писал, что в монастырской братии как и везде,есть люди, чьи лица пугают. Да и не мудрено, ведь все мы из одной подземки... Зато здесь никто не мнит, что он – славный малый... Многие из моих братьев - настоящие подвижники... Главное - ходить перед Богом, жить Его волей, как мы живём воздухом и хлебом (150).

В дневнике и стихах первых лет монашества Мертон часто писал о том, как он безмерно рад, что оказался среди изгнанников, покинувших мир с его враждой, насилием, завистью и соперничеством. Он называет монастырь невозделанным раем. Тех же, кто остался в миру, в подземке, он помнит. Ночи напролёт мы плачем и молимся о страждущих, гонимых, убитых, обиженных и беззащитных, - писал он друзьям.

Среди убитых оказался и брат Мертона, Джон Пол, служивший в канадской военной авиации. Жизнь часто разводила братьев в разные стороны, но когда Том вернулся из Англии и поступил в Колумбийский университет, они сблизились, хотя касалось это скорее кино, чем духовной жизни. В церкви вместе с братом Джон Пол побывал лишь тогда, как надел военную форму. Он был тогда лётчиком-наблюдателем, готовился перейти в эскадрилью бомбардировщиков. Том считал военную авиацию большим злом, но с братом не ссорился. В июле 1942 года, незадолго до отправки в Англию, Джон Пол приезжал в Гефсиманию навестить Тома. Четыре дня тот рассказывал ему о вере, и Джон Пол принял крещение.

Братья могли теперь общаться по-новому, но им не суждено было до конца воссоединиться. Оказавшись вдвоём в одном храме, они не смогли быть рядом на молитве. В одном из самых душераздирающих эпизодов «Семиярусной горы» Мертон пытается знаками позвать брата с церковных хоров вниз, но Джон Пол стоял на коленях, совершенно один, в своей военной форме, и казалось, что нас разделяет огромное расстояние. Проход в храм был закрыт, и Том не мог сообщить брату, что есть обходной путь через гостиницу. Тогда перед моим внутренним взором молнией пронеслись... сцены из нашего детства, когда я отгонял его камнями... Всё повторилось... Джон Пол стоял, как и тогда, смущённый и грустный, не в силах преодолеть разделяющее нас пространство (151).

А через девять месяцев, Великим постом 1943-го года, в Гефсиманию пришла телеграмма: сержант Д. П. Мертон пропал без вести. Спустя недолгое время командование сообщило, что он погиб. О том, как это случилось узнали позже. Его бомбардировщик был сбит над Северным морем, но тяжело раненый Джон Пол вместе с экипажем уцелели и какое-то время плавали на резиновом плоту. Он умер на четвёртый день, и был похоронен в море. Монах-пацифист написал стихи о брате, посвящая ему своё монашеское служение:

Когда я не сплю, милый брат,
мои глаза - цветы на твоей могиле;
и когда я не ем хлеба,
мои посты - ивы там, где ты умер.
Если в жару нет воды,
жажда моя обратится в ручей
для тебя, бедный странник...
Обрети же покой в моих трудах,
в моих скорбях приклони главу,
возьми мою жизнь и кровь
и купи постель получше,
возьми моё дыхание и смерть,
купи себе упокоенье.
Когда перестреляют всех
и втопчут в грязь флаги,
наши кресты, твой и мой,
Будут говорить людям,
что Христос умер на каждом,
за каждого из нас.
На обломках твоего апреля
принесён в жертву Христос,
на развалинах твоей весны
Он плачет, и Его слёзы,
монетами упадут
в твою беспомощную руку,
выкупив тебя для твоей земли:
тишина Его слез
прозвенит там, на чужбине.
Услышь их и приди, они зовут домой (152).

Родители, бабушки и дедушки, любимая тётушка, родной брат - умерли все. Мертон остался один. 19 марта 1944-го года он принёс вторые обеты - на три года перед окончательным постригом.
<<наверх>>