Пробуждаясь от сна
Если живёшь христианской жизнью... непрестанно находишь Христа там, где Его раньше не замечал и не ожидал встретить.
Писательский труд… вводит меня в настоящее молчание и уединение. И молиться легче - ведь, едва отрываюсь от работы, я вижу, что зеркало во мне на удивление чисто, глубоко, безмятежно, и Бог сияет там, и я нахожу Его сразу, словно, пока я писал, Он незаметно для меня подошёл совсем близко.
Знамение Ионы
Я писал эту книгу во власти порыва, побудившего меня - решительно и добровольно - оставить прежнюю жизнь... С тех пор я научился сострадать миру, ведь его населяют люди, сделанные из того же теста, что и я, во всем мне подобные, а не странные обманутые чужаки... Уйдя в монастырь, я не бежал от мира. Мне близки его муки и страдания.
Предисловие к японскому изданию "Семиярусной горы"
Всей своей жизнью я отвергаю преступные и несправедливые войны и политическую тиранию, которые грозят уничтожить род человеческий, да и весь мир. Своими монашескими обетами я говорю НЕТ концлагерям и бомбардировкам, политическим судилищам, законным убийствам и расовой дискриминации... Говоря нет всем силам мира сего, я говорю ДА добру в мире и человеке.
Предисловие к "Востоку и Западу"
В одном из своих писем Мертон рассказывает Борису Пастернаку, что в феврале 1958 года видел такой сон: он сидит рядом с еврейской девушкой лет пятнадцати, и вдруг она с глубокой, чистой любовью обняла меня. Я был потрясён до глубины души. Оказалось, что зовут её Притча, и я подумал, что имя это - очень простое и красивое. Ещё я подумал, что она - из рода св. Анны. Мы заговорили об её имени, она нисколько им не гордилась, подружки смеялись над ним. Я сказал ей, что оно прекрасно, и на этом сон оборвался... Вот Вы и посвящены в скандальную тайну монаха, который влюбился в девушку, да ещё еврейскую! Чего и ждать в наши дни от монахов… перевелись подвижники былых времён.
Сон этот, продолжал Мертон, видимо связан с тем, что произошло на несколько недель позже, 18 марта, в Луисвилле, где он был по издательским делам. Я шёл по оживлённой улице и вдруг увидел, что каждый человек - Притча, все они светятся ее красотой, чистотой, застенчивостью, хотя не знают, кто он на самом деле, и стыдятся своих имён – ведь над ними часто смеются. Они не ведают, что каждый из них – то бесценное Чадо Божие, которое от начала мира играет перед Его лицом (206).
О том, что произошло с ним тогда, Мертон записал в дневнике на следующий же день. Позже этот текст вошёл в составленные из дневниковых заметок "Размышления виноватого наблюдателя":
В Луисвилле, у перекрестка 4-й и Ореховой, в самом центре торгового района, я вдруг понял, что люблю всех этих людей, что они - мои, а я принадлежу им, что они – не чужие, хотя и совершенно разные, мы не чужие друг для друга. Я словно пробудился от сна, где жил сам по себе, отделённый от всех, в особом мире, где царят отречение и мнимая святость. Нельзя быть святым, живя отдельно от других. Это - сон, иллюзия... Я чуть было не засмеялся от радости. Какое облегчение, какое счастье - освободиться от мнимых различий!... Как хорошо быть одним из людей, хотя род человеческий занимается всякой чепухой и делает страшные ошибки. А всё-таки Сам Бог прославил его, став человеком. Я - один из людей! Подумать только, такая заурядная мысль потрясла меня, словно выигрыш на каких-то космических бегах... Людям никак не расскажешь, что они светятся, как солнце... Чужих нет!... Если бы мы только всё время видели друг друга, прекратились бы войны, ушли ненависть, жестокость, алчность... Нам было бы трудно не упасть друг перед другом на колени... Врата небесные - повсюду (207).
Связи с миром, которые Мертон устанавливал в позднюю пору своего монашества, удивляли и его самого, и тех, кто знал его по ранним книгам. С одной стороны, он по-прежнему хотел уединения, с другой - всё больше чувствовал себя причастным к событиям и людям за стенами монастыря.
Тогда, в 1958 году, на углу 4-й и Ореховой, развеялась одна из главных иллюзий, продержавшаяся все первые семнадцать лет монашества. Он думал, что совершенства достигают, только замкнувшись в особом мире, где царят отречение и мнимая святость. После того, что случилось, Мертон остался верен монашескому призванию, и тяга к отшельничеству не исчезла. Но теперь он иначе видел теперь монашеский путь: в истинном одиночестве сочетаются отрешённость и вовлечённость, замкнутость и радушие, уход и появление. Противоположности нужны друг другу как два крыла - птице.
Редактируя «Скрытые корни любви», монсеньор Уильям Шеннон, главный издатель писем Мертона, заметил, что их стало особенно много "после события на углу 4-й и Ореховой" (208). Круг общения за стенами монастыря заметно расширился.
Среди прочих Мертон начал переписываться с Дороти Дэй, основавшей Движение рабочих-католиков. Он видел её ещё в колледже св. Бонавентуры, где она выступала, но с тех пор они не общались. Спустя много лет Мертон стал для католиков символом неотмирности, а Дороти, не раз побывавшая в тюрьме, - символом погруженности в мир. Она выпускала независимый мирянский журнал "Кэтолик уоркер", единственное католическое издание, где проповедовали пацифизм. В самых нищих городских кварталах работали основанные Движением приюты. Среди католиков Дороти слыла чуть ли не коммунисткой: так резко критиковала она экономическую систему, умножавшую нищету, калечившую людей и превращавшую их в изгоев. Но многие, в том числе и Мертон, считали её редкостным человеком, живущим по Евангелию безо всяких уступок, подобно св. Франциску. В июле 1959 года Мертон написал ей, как ценит её подвиг:
"Я глубоко тронут Вашим свидетельством о мире [имеется в виду недавний арест в Сити Холл Парке за то, что она не пошла в укрытие во время учебной тревоги]. Как Вы правы, стоя на своем и твёрдо держась Satygarpha [буквально - «сила истины», так называл Ганди ненасилие]. Другого пути я не вижу, хотя здесь не всё до конце ясно. Конечно, я на Вашей стороне, коль скоро речь идёт о том, чтобы стоять твёрдо и действовать в соответствии с этим. Теперь уже дело не в том, кто прав. Теперь важно, кто по крайней мере не преступен, но едва ли таковые вообще найдутся. Не тревожьтесь о том, считают ли Вас безупречно правой. Перед Богом Вы правы, ибо действуете, как можете, сражаясь за ясную и значимую истину. Чего ещё желать?... В наши дни, как никогда ясно, что мир сбился с пути и не видит подлинных ценностей. Будем и дальше молиться друг за друга» (209).
Мертон очень нуждался в таких молитвах. Он хотел не только уединения, но мечтал и о монашеской жизни, в которой нашлось бы место подлинной нищете; той жизни, которой жила Дороти Дэй. Гефсимания с её дорогой техникой и добротными зданиями казалась ему частью богатой и воинственной страны. Настоятель бенедиктинского монастыря в Мексике приглашал Мертона устроить скит неподалёку от его обители; епископ Сан Хуанский тоже предлагал ему скит на острове Тортола в Британской Вест-Индии. Поэт Эрнесто Кардинал, который был некогда послушником в Гефсимании, звал его присоединиться к новой монашеской общине в Никарагуа. Мертон снова обратился и к руководству Ордена, и в Рим, спрашивая, нет ли воли Божией в том, чтобы ему сменить место подвига.
В середине ноября дом Иаков спешно отправился в Рим хлопотать, чтобы Мертона оставили в Гефсимании. Но Мертон и тогда вел себя так, словно вот-вот уедет оттуда. Оказавшись по случаю в Луисвилле, он зашёл в транспортное агентство, чтобы справиться о билетах в Латинскую Америку.
Ответ из Рима пришел 17 декабря. Мертон читал его, стоя на коленях перед Святыми Дарами в часовне для послушников. Кардиналы Ларраона и Валери из ватиканской Конгрегации, ведавшей делами монашества, приводили отрывок из его же книги "Человек - не остров", где он говорит, что выбрал траппистский Орден не потому, что тот - лучший, а потому - что так захотел Бог (210). (По иронии судьбы, цитата в письме обрывалась как раз перед словами, что если Бог позовёт его куда-то ещё, он «мгновенно снимется с места».) Кардиналов беспокоило, что уход Мертона из Гефсимании будет для многих соблазном.
Не такого ответа он ждал, не о нём молился. И всё же, когда кардиналы запретили ему transitus , он почувствовал облегчение. Возвращаясь к себе, я обогнул лес, увидел монастырь и рассмеялся. Он стал другим, куда более лёгким. Я освободился от него (211).
Двумя днями позже Мертон вручил дом Иакову уведомление о полной покорности и декларацию о правах совести. Он сообщал, что не будет «предпринимать никаких шагов» к тому, чтобы покинуть орден, или «оказывать какой-либо нажим, добиваясь своего», но оставлял за собой право делиться мыслями с орденским начальством и сведущими в том или ином деле людьми. Он напоминал дом Иакову, что каждый монах волен испрашивать совета у того духовника, которого сам выберет. Не думаете же Вы, что только тот из Вашей братии и спасется, кто следует Вашим правилам, все же прочие - сбились с пути?... Я имею право... писать духовникам других монастырей, испрашивая у них совета, как поступить. Прошу я не чего-то непомерного, но лишь того, что Церковь дозволяет всем своим чадам (212).
Мертона по-прежнему мучился тем, что и в ордене, и в Церкви нет свободы и уважения к личному выбору. Дом Иаков изымал письма Э. Кардинала к Мертону, хотя тот и говорил, что они касаются его одного и притом - лично. Не утихали сражения с цензорами и старшими по ордену из-за того, что он пишет; его по-прежнему тяготили и монастырь, и аббат.
Последние полгода Мертон почти совсем не писал, если не считать дневника. Он в основном правил "Спорные вопросы" - сборник, в который кроме эссе о Пастернаке вошли, заметки о Православии и пустынножительстве, и книгу "Новый человек", где он размышляет о поисках истинного "я", сотворённого по образу и подобию Божию, но скрытого за именем, званием, достижениями и иллюзиями.
В конце 1959 года Мертон решил, с благословения дом Иакова, поехать в Луисвилль к психоаналитику Джеймсу Уайгалу. Он собирался к нему ещё тогда, когда Грегори Зилбург назвал его отшельником с Таймс-сквер. Мертона беспокоили не опасные для душевного равновесия влечения; просто он считал, что знающий, непредвзятый и участливый собеседник поможет ему по-новому взглянуть на себя и на других. Он не ошибся. Джеймс Уайгал помог справиться с душевными трудностями, хотя психоанализ не пригодился ни тогда, ни позже. Они подружились с доктором на всю жизнь.
<<наверх>>