Я думаю об Азии

У меня -- свой путь, и, куда бы я ни шёл, мне посреди дороги попадается дзен. Скорее уж он мне брат, чем те, с кем я связан расой или нацией, ведь мы одинаково смотрим на вещи. ...Делайте для него всё, что можете. Если я что-то для вас значу, разрешите сказать так: делайте для Нхата то же, что сделали бы мне, окажись я на его месте. Я хотел бы на нём оказаться, во многих отношениях.
Вера и насилие

Когда Чуань-цзы был при смерти, его ученики готовили роскошные похороны. Но он сказал: «Небо и земля будут мне гробом; солнце и луна будут украшениями из яшмы. ...Чего ещё желать?» Ученики же ответили: «Мы боимся, как бы вороны и коршуны не съели нашего Учителя». «Что ж, -- сказал Чуань-цзы, -- на земле меня съедят вороны и коршуны, под землёй -- муравьи и черви. Так и так съедят. Чем для вас хуже птицы?»
Путь Чуань-цзы

Что движет всей этой махиной глупости во Вьетнаме, безумно дорогой и нелепой? Одержимость американцев мифом «ноу-хау» и стремление к всемогуществу. Стоит лишь поставить это под вопрос, как мы готовы пойти на всё, да, на ВСЁ, лишь бы утихомирить сомнения. ...Теперь мы узнаем, как жесток и неправдоподобен этот миф. Вьетнам -- сеанс психоанализа для США.
Скрытые корни любви

Я с теми, кого жгут, режут на куски, пытают, держат в заложниках, травят газом, уничтожают. Их бьют обе стороны. Встать на сторону силы -- значит восстать против невинного. Я -- с теми, кто устал от войны и хочет мира, чтобы отстроить свою страну.
Вера и насилие

Меня пригласили на две встречи в Азии -- настоятелей тамошних католических орденов и представителей разных азиатских религий. ...Сколько я там пробуду, неизвестно. Конечно, в этом нет ничего необычного для монаха. Прошу Вас, молитесь, чтобы всё было хорошо. И пожалуйста, не верьте слухам, что бы они ни прибавляли к этому простому сценарию.
Окружное послание» друзьям. Осень 1968 года

Я поселюсь На высоте колокольной, Мысль устремив Туда, где поёт Лучший из лучших. Стану, как шпиль, отражать вспышки зарниц, Освобожусь От всего, что хочет меня поймать. Зима пугает седыми узорами окон, Дразнится в зеркалах, И море сковано страхом. Летят потерянно птицы Над выжженною землёй. -- Нет в мире надёжных домов, -- шлет иволга телеграму Устрою гнездо В конверте с неверным адресом и без марки, Обгоню эти стихи И спасу лучшую из свобод.
«Телеграммы Асу»

Настоящая дорога -- это дорога вглубь. Идя по ней всё дальше, мы растём; любовь и благодать поселяются в сердце и заново творят нас. Нет ничего важнее, чем откликнуться на призыв творить.
«Окружное послание» друзьям. Осень 1968 года

Среди приходивших приглашений не было ничего серьёзного, но в начале 1968 года одно упало прямо с неба -- Мертона звали в Бангкок на конференцию траппистских и бенедиктинских аббатов. В конце марта он сказал дом Флавиану, что хотел бы поехать, а по пути -- посмотреть Азию и места, связанные с традицией дзен. Аббат поколебался и дал согласие (298).

Ещё пятнадцатилетним школьником Мертон мечтал об Азии и защищал Ганди на школьных диспутах. Спустя семь лет, в Нью-Йорке, он встретил индусского монаха Брамачари, и тот глубоко его поразил. В ту же пору он зачитывался Кумарасвами, который писал об искусстве и аскезе. Работая над диссертацией об Уильяме Блейке, он открыл для себя Чуань-цзы, слагавшего саги и жившего за несколько веков до Христа.

В конце 50-х годов Мертон снова обратил взоры к Азии. В 1956 году он стал читать Судзуки, японского учёного и дзен-буддиста. Ещё через три года они стали переписываться, и Мертон признавался ему, что, честно говоря, плохо разбирается в дзен, но очень многим обязан лично ему, Судзуки. Читая Ваши книги, я снова и снова слышу, как что-то говорит во мне: «Вот оно!» Не спрашивайте, что именно. Я никому не хочу этого объяснять. ...Но оно – тут, во всей своей прекрасной бесцельности (299). Мертон спрашивал, не собирается ли Судзуки в США, и если да, то сможет ли заглянуть в Гефсиманию? На этот случай он уже заручился благословением аббата. Не преминул он и послать Судзуки изречения отцов-пустынников, этих мастеров дзен ранней Церкви.

Судзуки так и не добрался до Гефсимании, но в 1964 году был в Нью-Йорке, и Мертон с позволения аббата ездил с ним встретиться. Девяносточетырёхлетний глухой, но очень живой старик оправдал его надежды. Они пили зелёный чай и беседовали. Как прекрасно я понимал этого необычного и простого человека, чьи книги я так жадно читаю уже с десяток лет, – удивлялся Мертон. Судзуки рассказал ему, как один великий мастер видел сон: его мать явилась ему с двумя зеркалами – по одному в каждом из рукавов. Одно было чёрное, в другом отражалось всё, что только есть. Выглядывал оттуда и сам мастер. С Судзуки и мисс Окамура, его помощницей, Мертону казалось, что он ненадолго попал домой. Они напомнили ему друзей из Кентукки, Виктора и Кэролайн Хаммер, особенно тесно связанных со Святой Софией (300).

Эссе Судзуки пробудили в Мертоне интерес к Чуань-цзы. В 1961 году, когда он готовил к изданию «Путь Чуань-цзы», ему помогал Джон Ву. Не помню, чтобы какая-нибудь работа так меня радовала. ... Я люблю Чуань-цзы просто за то, что он – такой, – писал Мертон в предисловии.

В мае 1967 года, когда Мертон тосковал по Марджи, к нему приехал буддийский монах из Вьетнама, мастер дзен и поэт Тич Нхат Хан. Вместе с Джоном Хайдбринком из Братства Примирения он пробыл в монастыре два дня. Мертону казалось, что он повстречал живого Чуань-цзы. Он понял, что и они с Нхат очень похожи. Когда эти монахи беседовали, их религиозные системы как бы не имели значения. Нхат Хан – мой брат, – говорил Мертон, работая над предисловием к книге о вьетнамской войне. – Скорее уж он мне брат, чем те, с кем я связан расой и национальностью, ведь мы одинаково смотрим на вещи. Когда Мертон спросил Нхата, что делает с Вьетнамом война, тот просто ответил: Всё разрушено . Вот ответ монаха, говорил Мертон на своей воскресной лекции, -- самая суть, без лишних слов. Он рассказал о суровой школе, которую проходят монахи во Вьетнаме, и о том, что медитации их учат далеко не сразу. Прежде чем учиться медитации, -- говорил он, ссылаясь на Нхата, -- ты учишься затворять дверь. Монахи засмеялись: они давно привыкли к тому, как грохочут дверями опоздавшие на службу.

В 1967 году Дан Берриган предлагал Мертону поехать во Вьетнам «заложником мира», живым щитом -- туда, где он, вряд ли упадут бомбы. Мертон этой идеей загорелся. Но ничего не вышло.

Целых 15 лет Мертон много читал об Азии, много писал о ней и рассказывал. И вот представился случай там побывать. Он даже выяснял, нельзя ли туда переселиться, устроив скит где-нибудь в Гималаях. Дом Флавиан не возражал против того, чтобы монахи, не порывая с Гефсиманской обителью, жили за её пределами, но всё-таки в США.

Мертону уже не казалось, что их монастырь достаточно затерян; иногда он чувствовал, что живёт у самого перекрёстка оживлённых трасс. В апреле, буквально за два дня до убийства Мартина Лютера Кинга, к нему неведомо откуда явилась женщина и представилась Женой из Откровения ( странноватая апокалиптическая дама, -- записал он в дневнике). Таких посетителей, непрошеных и незнакомых, было немало. У него были все основания опасаться, что, останься он в этой стране, где многие вооружены, к нему в один прекрасный день явится незваный посетитель с винтовкой. На всякий случай между скитом и монастырём провели связь.

Ему становилось тяжело жить в США. Как писал он другу-бенедиктинцу в Бельгии, Жану Леклерку, меня до некоторой степени объединяют с обществом, которое, я думаю, судит Бог за преступления во Вьетнаме, и, в каком-то смысле, оно под проклятием. Он не скрывал, что снова думает, не уехать ли в Никарагуа или в Чили, где есть небольшие общины. И всё же ему представлялось, что нечестно бросать принявшую его страну. Если это общество -- под судом, я тоже буду под судом. В конце концов, чем я лучше других? Творится великий грех. Мы все повинны в преступлениях против человечности (301).

6 мая Мертон улетел на Западное побережье, в Калифорнию, где был траппистский монастырь Девы Марии. Там, в Эвреке, он прочёл несколько лекций для монахинь и поискал, нет ли в окрестностях подходящего места для одного или нескольких скитов. Больше всего ему понравилась Медвежья гавань, хотя там было слишком много машин (302). 15 мая он приехал в Сан-Франциско. Его друг по переписке, поэт Лоуренс Ферлингетти, держал там книжный магазин «Огни большого города». Мертон накупил авангардистских стихов, а потом они с хозяином обедали. На обратном пути Мертон сделал остановку в Нью-Мексико, чтобы навестить монастырь Христа в Пустыне, расположившийся в каньоне неподалёку от Абикьюи. Жили там всего три монаха, один из них -- в скиту. Они подарили Мертону для его часовни индейский коврик. Он не был в Гефсимании всего двенадцать дней, но уже тосковал. Вернулся он 21 мая.

Почти сразу пришло известие о том, что Дан Берриган, его брат Фил и ещё семь человек осуждены за поджог ящиков со списками призывников в Катонвиле (штат Мериленд). Все они получили по шесть лет тюрьмы. Сердцем Мертон был с ними, хотя сочувствовал не мятежу, а символическому акту. Он снова думал о том, чего ещё потребует от него война во Вьетнаме. Шесть лет! ...Сколько же мне самому осталось гулять на свободе? Вероятно, до тех пор, пока я не приложу особых стараний, чтобы попасть за решётку (это они и сделали). Я не преступал закона, и всё. Но в один прекрасный день мне придётся пойти на это (303).

Америка походила на стрельбище. Убили Мартина Лютера Кинга. В Луисвилле вспыхивали расовые бунты. Рабочие на фермах попытались образовать союз, но их посадили, а в Калифорнии -- избивали прямо в полях. 5 июня в Лос-Анджелесе был убит Роберт Кеннеди. Статья Мертона «Вера и насилие», опубликованная в июле, пришлась как нельзя кстати.

28 июня Мертон начал сборы к декабрьской поездке в Азию и отправился в Луисвилль разузнать о прививках и визе. Дом Флавиан, как ни странно, сочувствовал его планам и не держал его на привязи. Он даже предложил ему подумать о том, не устроить ли небольшую колонию отшельников где-нибудь на Западном побережье. Теперь всё открыто для меня, -- писал Мертон в дневнике 5 июля. -- Я могу ездить куда хочу. Иногда я просто в это не верю. Молитвенная его жизнь была в расцвете.

Он всё больше думал об Азии. Вот несколько строк из его стихов: О, горы Непала, / тигры и лихорадки, / беглые бандиты со всего мира / и беглые трапписты / затеряны, забыты... (304)

В конце июля Мертон получил приглашение от экуменической группы «Храм понимания». Его просили выступить на конференции в Индии. Ещё через две недели архиепископ Джозеф Райан из Анкориджа на Аляске прислал письмо, приглашая провести с монахинями созерцательного монастыря духовные упражнения. Мертон с радостью принял оба приглашения. Отец Флавиан сказал, чтобы он поискал на Аляске подходящие места для скита, в Индии позволил встретиться с тибетскими буддистами, и даже с Далай-ламой. По дороге Мертон хотел заехать в монастыри, где недавно побывал. В Санта-Барбара он собирался повидать своего старого друга Пинга Ферри и выступить в Центре изучения демократических институтов.

В августе ему казалось, что он прощается с Гефсиманией, а может, и с Америкой. Через восемь недель мне уезжать. Кто знает, вернусь ли я? Нет, дурных предчувствий у меня нет. Место для скита могло найтись и в Калифорнии, и на Аляске, и даже в Азии; он мог там остаться. Мне и в самом деле не важно, вернусь ли я, -- писал он в дневнике, перечисляя, сколько кругом машин и оружия, как лают в лесу собаки, кишат у озера дети. -- Если я найду место, где смогу исчезнуть, то останусь там. Если придётся странствовать, не имея постоянного пристанища, -- что ж, и это можно (305).

Собираясь в дорогу, он ездил с Фрэнком О’Каллаганом в Луисвилль, чтобы купить сумки и костюм, который быстро сохнет.

К началу сентября всё, связанное с путешествием, было окончательно улажено, кроме разве что встречи с Далай-Ламой. Теперь, когда отъезд стал неминуем, Мертон испытывал смешанные чувства. Его снова манили монастырские поля. Он нервничал, не находил себе места. Пошли какие-то волдыри, обострилась аллергия. Друзьям он оставил письмо, в котором извещал их, что скоро отправится в Азию и поездка эта никак не связана с политикой и войной во Вьетнаме.

9 сентября к Мертону в скит пришёл брат Патрик Харт, который недавно стал его секретарём. Он только что вернулся из Рима и привёз от Папы Павла подарок его любимому писателю -- прекрасный бронзовый крест. Секретарь должен был жить в скиту, пока Мертон путешествует. Вместе с ним пришли брат Морис Флад и Фил Старк, семинарист-иезуит, помогавший Мертону в работе над «Монашеским прудом». Они вместе позавтракали, потом попрощались. Мертон оставил для Джеймса Лафлина набросок длинных, но не законченных стихов. Надеюсь, -- писал он в дневнике, -- найти [в Азии] что-то или кого-то, что (или кто) поможет мне в духовных поисках. Возвращаться или нет, он заранее не решал. Я остаюсь монахом Гефсимании. Я не знаю, где окончу дни, здесь или где ещё, не так уж это важно. Главное -- правильно ответить на волю Божию в этом промыслительном путешествии, что бы оно ни принесло.

На следующее утро Мертон обещал настоятелю хорошо себя вести и избегать прессы. Тот дал ему денег на дорогу и вернул старый лондонский бумажник, подаренный ещё Томом Беннетом к его восемнадцатилетию. Рон Зейц, поэт из Луисвилля, преподававший в колледже св. Роберта Беллармина, заехал за Мертоном в 10 утра и помог купить в городе таблетки от аллергии и пару ботинок. У О’Каллаганов Мертон принял душ и посидел за прощальным обедом. Ночь он провёл в студенческом городке Беллармин-колледжа, в общине св. Бонавентуры. Утром он вылетел в Альбукерк, где была первая остановка на пути в Азию.
<<наверх>>