Фредерик Смок

Война и мир в поэзии Томаса Мертона
(фрагменты эссе)

ПЕРЕВОД: Регина Дериева (Стокгольм)
ОПУБЛИКОВАНО: "Русская мысль", Париж, N 4430, 7 ноября 2002 г

Ночная артиллерийская канонада в форте Нокс была первым из узнаваемых звуков моего детства. В течение долгого времени я не знал, что означают эти приглушенные звуки. Моя кровать стояла у раскрытого окна, через которое вливался шум движения на Баррет-авеню, звон колоколов Св. Терезы, отбивающих каждые четверть часа, лай собак и перекрывающие их глухие звуки того, что я не мог определить. Они возникали среди других звуков ночи столь же непременно, как запятые, акцентируя темноту. Когда ветер менял направление, я уже не обращал на них внимания, думая о других вещах в ожидании сна. Я не слышал их, как кажется мне теперь, и когда начинал молиться.
В тридцати милях от меня, лежа на своей кровати в Гефсиманском аббатстве, траппистский монах Томас Мертон слышал те же самые звуки, очень хорошо представляя, что они означают. Он написал об этом в стихотворении "Пушки форта Нокс":

Пушечная стрельба в лагере (я слышу ее
Внезапно). Стрельба сотрясает обитель.
Взрывы отдаются в моих ногах сквозь
Доски. Войны начинаются под полом.
Войны разрушают фундамент.

Подземный, адский аспект падения снарядов вовсе не поэтическое преувеличение. Звуки взрывов фактически проходили через половицы, а не через воздух, как можно было бы ожидать, и достаточно мощные способные разбудить мертвых. Хотя это было бы неправильным воскрешением из мертвых. "Позволь им заснуть, / O оружие", - написал он, думая не только о мертвых, но, вероятно, и о живых спящих детях, подобных мне.
Я вырос, переехал в другое место и почти забыл детские переживания. И только годы спустя, когда прочитал стихи Мертона, понял, что это были за звуки, и убедился в силе слов, способных назвать неназываемое. Я был удачливее многих других детей. Та канонада, что доносилась до меня с Мертоном, была лишь аллегорией настоящего насилия, которого бесконечно много в мире.
Случайный посетитель обители Мертона даже после краткого знакомства с его домом и библиотекой уходит с чувством глубокой ясности. Сам Мертон этого чувства не имел. Его поиск мира личный, политический, духовный простирался во все концы земли. Его внутренняя жизнь кренилась между неугомонностью и парадоксом. Он был разговорчивым человеком, однако соблюдал монашеское безмолвие. Он был возлюблен женщинами, однако дал клятву целомудрия. Он был популярным автором, однако отказался от мирской славы.
Он доказал, что монах в ХХ веке не может отгородиться от мира. Монастырский устав призывал его к молчанию, и он пребывал в нем, но не так, как другие. Несмотря на свой отшельнический путь, Мертон стал видным голосом инакомыслия страны, одержимой жаждой власти. Почти против собственного желания он стал монахом социального и политического обязательства. Он открыто выступал против холодной войны, сокрушаясь тем, что и русские, и американцы не могут успокоиться в гонке вооружений, и громко критиковал необъявленную американскую войну во Вьетнаме.
Подобно отцам-пустынникам ранних веков христианства, Мертон чувствовал ответственность за судьбу мира. Но иногда признавался, что испытывает желание забыть о предназначении. "Я довольно устал быть человеком", - признавался он в 1962 г. в письме Джеймсу Рою Ньюману, - "и с радостью превратился бы в тихую цивилизованную рыбу, равнодушную к политике". И можно представить себе эту рыбу, плывущую в вечной стихии собственного существования, погруженного в тайну. Рыбу, подобную той, о которой писал Чуан Цзы, китайский таоист III века, которого Мертон переводил:

Рыбы рождены в воде.
Человек рожден в Tao.
Если рыбы рождены в воде
И находят глубокую тень
В пруду или озере,
Все их потребности
Удовлетворены.
Если человек рожден в Tao
И оседает в глубокой тени
Бездействия, чтобы
Забыть агрессию и беспокойство,
У него нет ни в чем недостатка,
Его жизнь безопасна.

Обращение Мертона (из язычества, как он утверждал) произошло в канун Второй Мировой войны после откровения, явленного ему на Кубе. В церкви Св. Франциска в Гаване, слушая детский хор, чисто выводящий Yo creo (Верую...), он был внезапно ошеломлен "непоколебимой уверенностью в светлом и немедленном знании, что небеса открылись" перед ним. А потом была его страстная молитва в храме Богородицы в Кобре, где Дева Мария, как известно, в 1687 г. явилась трем негритянским девочкам. И вслед за этим на террасе гостиницы в Сантьяго-де-Куба произошло явление Ла Каридад (Черной Мадонны) ему лично. Тогда же он создал первое стихотворение. Написанная в религиозном экстазе "Песнь Богородице в Кобре" была действительно его первым настоящим стихотворением:

Белые девочки поднимают свои головы
Деревьями, черные девочки идут
Отраженьем фламинго по улице.
Белые девочки поют серебристыми ручьями,
Черные девочки говорят тихо, как глина...

Затем последовала еще одна месса в Гаване, где снова церковь была заполнена детьми, их голосами, разрывающими душу пением Creo Dios (Верую в Бога...)... Поэзия и духовность стали теперь неразрывно связаны для Мертона. "Я не был способен писать настоящие стихи до тех пор, пока не стал католиком", - говорил он позже.
Мертоновский опыт Слова через чистоту детских голосов и эфирный шепот Ла Каридад привел его прямо к Богу. Тот мир, что он нашел там, в самом жалком из мест на Земле, стал миром, который через молитвы и стихи он будет упорно предлагать всем обитателям военно-сумасшедшей действительности. Работа на благо мира придала определенную форму всей его духовной жизни. А в поэзии он достиг уникального рода литературного изящества, совмещая художественную и религиозную чувствительность.
Все замечательные мыслители нашего времени задавались вопросом: как предотвратить войну? Папа Римский Иоанн XXIII в своем Рождественском послании 1961 г. убеждал всемирных лидеров прекратить думать о силе. Но разве это было возможно? Мертон заключил, что причина всех войн - грех. И раз все мы несем ответственность за мир, обвинял себя не меньше, чем Гитлера. Жизнь трапписта проходит в покаянии, молитве и уверенности, что именно этими средствами можно изменить мир. Мертон жаловался в своем дневнике на "отвратительное столетие отравляющих газов и атомных бомб", но он затем и ушел в монастырь, не убегая от мира с его проблемами, а напоминая о нем Богу через молитвенное заступничество. "Моей профессией стала молитва".
Двадцатое столетие - не самое насильственное в нашей истории, но технический прогресс позволил нам расширить насилие до беспрецедентных размеров. Сейчас треть всех наций в мире вовлечена в вооруженные конфликты. Терроризм усиливается, а ядерное вооружение распространяется. Мир более опасен теперь, чем в любое другое время в истории. Как ни странно, полиция и армия, сформированные для поддержания мира, обычно лишь увеличивают хаос и смерть, полагая, что можно использовать зло во благо.
Почему со всем нашим прогрессом мы не становимся более мирными? Почему наши новые технологии функционируют только с прежней паранойей? Почему мы оказываемся неспособными к глубокому изменению?
Римский поэт Вергилий говорил о "железном сне" смерти. В "Энеиде" троянцы так оплакивают смерть Ахилла: "Страшные видения и железный сон он терпит" . И в другом месте - о троянце, найденном убитым: "...железный сон смежил его оцепеневшие глаза". Железо, этот непременный элемент войны, отзывается эхом горя и в раннем стихотворении Мертона "Бегство в Египет", где описывается евангельское избиение младенцев:

В каждом пределе зимнего города
Железо дивизий оглашает улицы;
Полиция Ирода бросает в дрожь
Пороги оставшихся для проверки
Жилищ, почти закончив дело.

В металлическом, ритмичном топоте отражаются удары наших собственных, трепещущих сердец. Железо древнего устрашения, как и артиллерийские учения в форте Нокс, ужасает, поскольку и там и здесь речь идет об адских планах смерти, в арсенале которой немало разнообразных средств.
Дениза Левертов в стихотворении "Контрабанда" утверждала, что "древо познания было древом причины" и что и то и другое в больших количествах может превратиться в яд. Причина, заключенная в пресыщении и гордости, которые обыкновенно возникают с переизбытком знаний, может породить тиранию разума подобно "плотному облаку, что тверже стали". Причины и знание, по словам Мертона, грозят отгородить нас стеной от Бога, и никакое богословие не поможет ее преодолеть. Об этом Мертон писал в стихотворении "Весенний шторм", предлагая "интеллектуалам перекричать стихию" и призывая избавляться от лишних знаний, устремлений и старых путей:

И я иду дальше уже без вина и без звезд,
Уже без приятелей и без удовольствий,
Уже без зверей и без моря,
В то время как Бог поет Один в акрах ночи
И рушатся стены охраняемого Рая.

Поэтические аргументы Мертона против войны глубже, чем просто протесты против насилия. Он понял, что военно-торгашеские отношения проистекают из серьезной моральной и нравственной болезни; они - своего рода душевное безумие. "Что беспокоит меня (возможно, это от гордыни), так это ужасное чувство, что все мы на краю духовного отступничества и предательства Христа," - писал он в 1961 г. в письме Джосии Четхем, - "что заключается в полном приятии ценностей и решений черствых военно-мыслящих, которые думают обо всем только в пересчете на мегатрупы и мегатонны и менее всего имеют в виду человека - подобие Божие".
Почему война в любом ее проявлении была неприемлема для Мертона? Потому что человек - образ Божий, и, убивая себе подобных, он не просто оскорбляет Бога, но убивает Его. Humilitas, т. е. смирение, - не только монашеский образ существования, но всеобщее средство сохранения Бога, а значит, и мира.
<<наверх>>