Каноник А

Томас Мертон. Семена созерцания. М., 2006. Приложения.

Каноник А. М. Олчин[1]

Поклонение Богу всего сотворённого. Томас Мертон и восточные отцы [2]

Благодаря Мертону и сегодня между людьми зарождается дружба. Он продолжает дарить себя нам, обращаясь прямо к каждому из нас. Все мы, я полагаю, испытали это, читая его книги. Он, как и один из почитаемых им англикан XVII в.[3], обладал особым даром сопереживания, общения и так остро ощущал присутствие Божие, что постоянно стремился донести своё ощущение до других. Он отдавал себя ближним. Его слово становилось нашим собственным словом, частью нашей жизни[4].

Многим, я думаю, знакомо замешательство, которые испытываешь, когда тебе предлагают говорить, а сказать, в сущности, нечего. Работая над этой статьёй, я испытывал замешательство противоположного свойства. Мне было что сказать, и чем дальше я погружался в работу, тем яснее понимал, как обширна и многогранна моя тема и как она мало изучена.

Моя небольшая, по необходимости, статья поможет нам оценить Мертона как богослова и пророка, ратующего за единство христианского мира. Мертон был редким человеком: богословом, не чуждым поэзии, и поэтом, знающим богословие. Эпиграфом к моей статье могли бы стать его слова:

Всё богословие -
как день рождения:
возвращение домой,
Богоявление и Эдем.[5]

I. Православное влияние на мистику Мертона

Мертон писал:

«Если я могу соединить внутри себя мысль и благочестие восточного и западного христианства, греческих и латинских отцов, русских и испанских мистиков, я в самом себе готовлю воссоединение разделённого христианства… Стремясь собрать воедино разделённое, не нужно ни выпячивать разногласий, ни искусственно их стирать. Нужно вместить в себя разные миры и принести их Христу».[6]

Именно это Мертон и делал. Он вмещал разногласия и приводил их к единству во Христе, единству космическому и богочеловеческому[7]. Я не люблю сухих терминов, но сейчас они необходимы, поскольку выражают единство Бога, человечества и мира, говорят о поклонении Богу всего сотворённого, о гигантском хоре живых существ.

Космическое измерение мертоновской мысли неотделимо от двух других: человеческого и Божественного. Все эти измерения едины во Христе, в котором примирены Бог, человек и всё сотворённое. Мертон стремился овладеть традициями христианского Запада и Востока (а вернее, отдать самого себя во власть этих традиций) не потому, что любил древность, а потому, что всем сердцем хотел - ради современного ему мира - глубже погрузиться в смерть и воскресение Христа. В предисловии к «Лекциям по аскетическому и мистическому богословию»[8] (далее – «Лекции») он пишет: «Мистическая традиция Церкви – это коллективная память о Христе, опыт общения со Христом, живущим и присутствующим в Церкви. Эта традиция воздействует на всего человека, формирует его разум, память, волю, чувства, тело, художественные способности. Всё это должно быть пронизано Святым Духом. Важно человеческое измерение, данное нам традицией, её воплощённый характер. Особенно важно - о памяти». И далее он продолжает: если у нас нет здравого и сознательного восприятия традиции, мы становимся лёгкой добычей «нездоровых и туманных веяний, чего-то вроде коллективного невроза». Очень проницательное замечание, если вспомнить про современные движения, именующие себя традиционными![9]

Мертон начинал свои беседы о мистической традиции с утверждения, что в ней нет ничего эзотерического или исключительного, что традиция – это просто передача Евангелия в самой глубокой и адекватной форме; передача из поколения в поколение той веры, которой народ Божий живёт вот уже две тысячи лет.

Главной целью «Лекций» было показать, что «мистическая, догматическая и нравственная традиции неотделимы друг от друга. Без мистики нет настоящего богословия, и наоборот»[10]. Мертон говорит это в самом начале беседы, а чуть позже приводит слова одного из самых творческих писателей русской эмиграции, Владимира Лосского: «Если мистический опыт есть личностное проявление общей веры, то богословие есть общее выражение того, что может быть опытно познано каждым.[11]... Одно гармонирует с другим, и поэтому не бывает ни богословия без мистики (иначе оно не имело бы отношения к реальной жизни, к Богу в нас), ни мистики без богословия (иначе все было бы отдано на откуп индивиду, его частным фантазиям)[12]». Если наша мистика не станет по-настоящему богословской; если она не будет рождаться из того, как Бог открыл нам Себя во Христе и даровал во Святом Духе, то замкнётся на самой себе. «Опыт опыта[13] – это смерть созерцания»[14].

Итак, главным для Мертона было освоение традиции одновременно мистической и богословской, субъективной и объективной, опытной и более чем опытной. Он вполне сознательно относил себя к европейской католической школе середины XX в., представленной Анри де Любаком, Хансом Урсом фон Бальтазаром, Ивом Конгаром, Луи Буйе и писателем-монахом Жаном Леклерком[15]. Стремясь возродить богословское видение первых десяти веков христианства, времени, предшествовавшего разделению Востока и Запада и западной схоластике, все эти люди много сил отдали историческим изысканиям. Однако это не было для них самоцелью. Как подметил Мертон, их богословский интерес порождён горьким опытом фашизма и второй мировой войной, показавших христианской Европе, какие разрушительные силы вырвались на свободу в XX в. и сколь необходим возврат к первоосновам в богословии, да и во всей жизни Церкви.

На упомянутую школу повлияла и попавшая на Запад волею судеб (впервые за десять столетий) целая плеяда богословов, представлявших восточную часть некогда единой традиции. В основном это были русские богословы, которые работали в Париже в 30-е и 40-е годы ХХ в. Мертон хорошо знал их труды и цитировал во введении к «Лекциям» одного из них, о. Георгия Флоровского. Его Мертон считал свидетелем восточно-христианской традиции и даже устами той Церкви, которая в 1917 году встала на путь не обмирщения, а мученичества и осознала, что мы живём в преддверии свершения Апокалипсиса и что сегодня сохранить веру можно только силой Самого Христа, даром Святого Духа. Вот приведённые Мертоном слова Флоровского:

«Именно потому, что мы уже вовлечены в эту апокалипсическую борьбу, мы и призываемся к богословию... И снова, не только судить, но целить призвано здесь богословие. В этот мир сомнений, обманов, самообманов нужно войти, — чтобы ответить и на сомнения, и на укоры[16]».

Далее Мертон делает оговорку: «Нельзя отвечать самодовольно и туманно. Это должно быть слово живущего в нас Бога». И как бы подтверждая свою собственную интуицию, снова цитирует Флоровского:

«Богословская система не может быть только плодом учености, родиться из философского раздумья. Нужен и молитвенный опыт, духовная собранность, пастырская тревога.... Нужно перелить и перестрадать всю эту проблематику безверного и не ищущего духа, всю проблематику вольного заблуждения и невольного неведения... Настало время, когда уклончивость от богословского знания и ведения становится смертным грехом, стигматом самодовольства и нелюбви, стигматом малодушия и лукавства[17].

Монах призван быть богословом именно в этом смысле.»

В самом начале своих «Лекций» Мертон мастерски подытоживает церковную догматику и мистику, которые прежде всего говорят о воплощении и обожении, о двух сторонах единой тайны. Бог нисходит в мир, чтобы быть с нами и чтобы мы могли быть с Ним. Он выходит из Себя, чтобы сойти к нам; мы же выходим из себя, чтобы подняться к Нему. Мертон считает, что это учение укоренено в Новом Завете, в Евангелии от Иоанна и посланиях ап. Павла, а позже заново выражено мучениками (прежде всего Игнатием Антиохийским) и учителями II и III веков (особенно Иринеем Лионским и Климентом Александрийским). Раскрывают его и отцы-каппадокийцы (более всего - Григорий Нисский), и духовные писатели того времени (Евагрий, Макарий Великий, Дионисий Ареопагит). Это, конечно, очень важное обстоятельство: Мертон плавно переходит от Нового Завета к писателям апостольской и более поздней эпох. В его представлении Писание и традиция образуют единое целое.

Кратко подытожив традицию, Мертон переходит к второстепенной на первый взгляд теме духовного восприятия[18], породившей в начале ХХ в. целую дискуссию[19]. Все недоумения он предлагает разрешить с помощью отцов Церкви и св. Григория Паламы - богослова Преображения и нетварного света. Мертон поясняет: «Вот урок, который мы должны извлечь: схоластика и феноменология неубедительны и туманны, когда пытаются говорить о духовном восприятии. Особенно печально то, что они заблудились в психологии»[20].

* * *

Позволю себе небольшое отступление и несколько слов скажу о св. Григории Паламе. Расцвет его служения пришёлся на первую половину XIV в. Во второй же половине пала Восточная империя, и на Востоке тексты святителя были основательно забыты. По той же причине эти тексты не стали достоянием Запада. Труды Паламы были изданы лишь в середине ХХ в., и уже во второй половине ХХ в. богословы Румынии, Греции, русской эмиграции и, наконец, самой России заново открыли для себя его учение. Это обстоятельство, несомненно, помогло Православию выжить в тяжёлые десятилетия. Мертон узнал о Паламе из книг о. Иоанна Мейендорфа, преподававшего тогда в Париже, и сразу понял, как важно его наследие. Он увидел в Паламе богослова, защищавшего реальность опытного богопознания, его связь с телом и телесными чувствами. «Духовное восприятие, - подытоживает Мертон, – это не какая-то новая духовная способность, а восприятие как таковое, одухотворённое Духом Святым». Он несколько раз ссылается на посвящённые этой теме тексты Паламы. «Духовная радость, которая передаётся от духа к телу, не терпит никакого ущерба от соприкосновения с последним, а напротив, преображает и одухотворяет его»[21].

Только прочтя великолепную «Молитву Богу Отцу на всенощной Пятидесятницы», где Мертон выражает своё глубоко личное восприятие мира, начинаешь понимать, как важны были для него идеи св. Григория Паламы. «Я здесь для того, - пишет он, - чтобы произнести Твоё имя, Отец, просто будучи ‘сыном’ в Духе и свете, который Ты даровал, - не в неземном сиянии, а в ясном свете июньского дня, сверкающих полей, тюльпанов, сосен, лесов, облаков»[22]. Телом и чувствами мы переживаем нашу причастность ко всему сотворённому и воспринимаем разлитый повсюду свет от Бога. Значит, телом и чувствами мы можем принести всесильному Богу хвалу всего сотворённого.

Центр всей первой части «Лекций» - глава под названием «Созерцание и космос», почти целиком посвящённая преп. Максиму Исповеднику. В ней Мертон пишет о Западе и Востоке, византийском мистическом богословии, американских шейкерах XIX в..[23] и через свой собственный опыт творчески сводит воедино разнородные элементы. Примечательно, что в плане «Лекций» этой главы нет. Всё выглядит так, как будто бы она появилась прямо из-под авторского пера.

Мертон начинает с того, что относит преп. Максима (ум. 662 г.) к величайшим и авторитетнейшим из греческих отцов. «Он обладал самым широким и гармоничным взглядом на христианский космос. Он – величайший из греческих (а значит, из всех вообще) отцов»[24]. Максим – глубокий и не простой для понимания мыслитель. Как и Паламу, его очень плохо знали на Западе вплоть до середины ХХ в. Одна из его самых удивительных способностей – умение сочетать присущую мистикам и художникам устремлённость к Единому, всеединству и тонкое ощущение ценности каждой конкретной вещи, бесконечного разнообразия тварного мира.

«Любовь Христова тайно присутствует в logoi[25] вещей... За разнообразием мира стоит Тот, Кто прост и не имеет частей; за всем, что имеет начало, стоит Безначальный; за всем видимым – Тот, Кто невидим.»[26]

Преп. Максим учит, что если мы хотим проникнуть в тайны Божии, в Его любовь к человечеству, иначе говоря - приобщиться theologia, мы должны сначала всмотреться в сотворённый Им мир и овладеть theoria physike, естественным созерцанием, которое позволяет увидеть внутренние logoi вещей и событий, вложенный в них Богом смысл, внутреннюю основу, своеобразие, природу. Мир полон logoi, отражений творческой Божественной воли, Божиего замысла, и все они собраны в одном Logos, Слове, которым и для которого всё сотворено. Человеческий logos (не просто разум, а совокупная способность видеть, познавать, понимать, различать) сотворён для того, чтобы откликаться на logoi окружающего мира, прославлять их благость.

В одном из отрывков Мертон делится своими сокровенными мыслями: «Видение theoria physike по преимуществу софийно. В нём человек соединяет Премудрость Божию, сокрытую в вещах, с премудростью, сокрытой в нём самом. Встреча, брачный союз двух светов рождает внутри самого человека ослепительную ясность. Эта ясность – присутствие действующей в нём и отчётливо им осознанной Божественной Премудрости. Человек отражает в себе, как в зеркале, Божественную славу, и истина пронизывает не только его разум, но и всю его жизни. Свет Премудрости просвещает человека, прославляя в нём Бога, а просвещённый человек одухотворяет всё вокруг, делая лишь то, что согласно с творческой Премудростью Бога в вещах и в истории»[27]. Не это ли сияние различимо на лицах Мертона и Далай Ламы, сфотографированных сразу после их долгой и по-настоящему софийной беседы, творческой и живительной для обоих? И не о нём ли говорит человек, встретившей Мертона в один из последних дней его пребывания в Азии: «Это поразительно чистое, ясное, открытое, окружённое нимбом лицо»[28]?

Позволю себе несколько подробнее рассказать о том, как Мертон понимал theoria physike и что он заимствовал у преп. Максима. Он считал, что theoria physike раскрывает присущую вещам благую основу[29], которую не может разрушить никакой грех, и одновременно – силу благодати, которая действует повсюду, восстанавливая утраченное в творении Божием и исцеляя поражённое болезнью. Theoria physike касается не только созерцания вещей, но и того, как мы ими пользуемся. Понимая это, Мертон писал об опасностях современных технологий и стремления управлять миром, как машиной. Писал он и о роли художника, который как никто другой должен быть связан с logoi.

«Он [художник] не должен быть респектабельным в общепринятом смысле. В нём может быть нечто необычное, какое-то смирение или юродство Христа ради... Художник имеет право быть парадоксальным... Он должен любой ценой стяжать внутреннюю чистоту, честность, открытость, целостность духа; он должен быть holokleros[30], тем, кто понимает logoi вещей и вслушивается в tropoi.»[31]

Теперь я хочу перейти к шейкерам и к тому, что о них говорил Мертон. Важно помнить, что это было почти сорок лет назад, когда о шейкерах почти не писали.

«Ремесло и мебель шейкеров пропитано их мистикой. Простота и суровость их существования ясно говорит о духовной чистоте, ими самими не осознанной. Ремесло шейкеров – настоящее откровение logoi. Оно исполнено духовного света.

Взгляните на их строения, особенно сараи. Это в высшей степени мистические сооружения - просторные, благородные, основательные, прочные. Logos сарая? «А ну-ка, зерно, собирайся в мой сарай». Заметьте: они не строят сарая вообще, вне какого-то места. Все их фермы гармонируют с местностью и являют её logos, - схватывают и выражают тайный logos долины, например. Logos места. Важно для цистерцианских монастырей XII в.»[32]

И наконец, последнее и очень важное: logos вещи всегда конкретен. В каком-то смысле он универсален, но никогда не абстрактен. Божественный свет светит в конкретных очертаниях места, личности, времени, события, преображая их природную ограниченность. Вспомним, как называли местность цистерцианцы XII в. и шейкеры века ХIХ: Clara Vallis[33], Славный холм, Озеро Субботнего Дня, Fountains Abbey[34], Logumkloster, Locus Dei.

II. Рабочие тетради: дальнейшее развитие

До сих пор мы говорили о «Лекциях», которые Мертон готовил в 1961 году. Теперь перейдём к последним семи годам жизни Мертона и посмотрим, как он развивался. Здесь я положусь на «Рабочие тетради» из архива Беллармин-колледжа[35]. Это по сути дела обыкновенные блокноты, в которых Мертон делал выписки из прочитанных книг. Самые ранние записи, из тех, что попали в Беллармин-колледж, относятся к началу 50-х годов. Самые поздние и гораздо более объёмные - к 60-м. Среди них – записи последних месяцев и недель перед поездкой в Азию. Я, конечно же, не смог тщательно проработать все эти материалы, но за две моих поездки в архив я успел осознать их ценность.

«Тетради» говорят и о том, как широк был круг интересов Мертона, и о том, как серьёзно он вникал в интересовавшие его предметы. Его сосредоточенность и целеустремлённость просто поразительны. В последние годы жизни Мертон исследовал все главные религиозные традиции человечества: индуизм, буддизм (японский и тибетский), таоизм, хасидизм, иудаизм. Не укрылись от него и сокровища суфизма. Кроме того его интересовали литература ХХ в., латиноамериканские поэты, французские и американские романисты. Он врывался во всё новые сферы, изучал Третий мир и то, как примитивная культура соприкасается с развитой цивилизацией, был вовлечён в движение за общественную справедливость, мир, ненасилие.

Мне кажется, что в те годы в его уме и сердце произошёл взрыв, каких не бывает в материальном мире, - взрыв, не уничтоживший собственный эпицентр, не разрушительный, а созидательный. Будь на месте Мертона кто-то иной, менее цельный, он бы просто не выжил. Впрочем, неудивительно, что в «Обете вести беседу»[36] он так часто говорит о физическом недомогании. Духовное и умственное напряжение такой силы вполне могло сказаться на его здоровье. Сам же он был так погружён в свои занятия, что мог и не досмотреть за собой.

Говоря о том, что Мертон сохранил свою целостность, я имею в виду его постоянный и глубокий интерес к христианскому богословию и духовности, равно в святоотеческой и в современной форме. Он очень много знал о монашеской традиции Запада и Востока, но всё время стремился к большему. С 1963 по 1965 год он исписал около ста страниц «Тетрадей», читая о кельтском христианстве и монашестве, - так его волновало возникновение христианства на Британских островах.

Мертон сохранил свою целостность ещё и потому, что опорой всех его изысканий были внутреннее делание, молитва, молчание, богомыслие. Вот одна из записей в калифорнийском дневнике «Лес, берег, пустыня»: «Не перепрыгивай с одной вещи на другую, - говорит Феофан Затворник, - дай каждой время дойти до сердца. Внимание – собранность духа в сердце. Трезвение – собранность чувств в сердце»[37]. Именно это монашеское собирание чувств, воли и духа в сердце, постоянный поиск сердечного места с помощью Иисусовой молитвы, помогли Мертону много и плодотворно работать, пребывая внутри себя.

Мертон очень любил книги св. Феофана Затворника, духовного писателя XIX в. Это был епископ, после семи лет пастырского служения оставивший кафедру и проживший остаток жизни в затворе. Он перевёл на русский язык «Добротолюбие» и в письмах окормлял всех, кто к нему обращался. Феофан был канонизирован русской православной Церковью в 1988 году.[38] О его трудах Мертон узнал из трудов Сергея Большакова[39] и из книги, вышедшей в Англии в 1966 году под названием «Искусство молитвы». Предисловие к книге написал отец (теперь епископ) Каллист Уэр[40]. В неё вошли уникальные тексты о русской молитвенной практике (мирянской и монашеской) XIX и XX веков. Судя по выпискам, Мертон очень высоко ценил эту книгу. Выдержки из Феофана он подчеркивал и выделял восклицательными знаками.

«Тетради» раскрывают нам интерес Мертона к духовной и интеллектуальной традиции русского Православия. В 1966 году в «Монашеских исследованиях» вышли его обзоры двух первых книг о. Александра Шмемана на английском языке: «Таинства и Православие»[41] и «Последние вопросы»[42]. Первая – это блестящее введение в православные веру и богослужение, где автор пишет о мире как таинстве Божественной премудрости и любви. Вторая – антология текстов русских мыслителей XIX и XX веков. Обе книги Мертон принял с большим воодушевлением. О его мгновенном и живом отклике на них говорят записи в «Тетрадях» августа – ноября 1965 года и заметки на титульных листах. Отмечу, что 24 страницы тех же «Тетрадей» посвящены «Этике» Бонхоффера, которая заинтересовала его ничуть не меньше.

Шмеману был присущ схожий с мертоновским дар писать на богословские темы в доступной широкому читателю форме. Некоторые из его мыслей оказались особенно близки Мертону. Например, мысль о двух опасностях для Церкви в ХХ в. – опасности замкнуться в себе, превратившись в тесный, искусственный религиозный мирок, или принять правила, которые Церкви навязывает мир. Мертон переносит это на монашество. Вот цитаты из его обзора:

«Истинное призвание монаха не в том, чтобы явно или неявно отвечать на вопросы, которые мир ставит перед собой. Монах – не человек ответов. Как бы серьёзны ни были вопросы, он не должен быть ни оптимистом, ни пессимистом. Его жизнь – выражение эсхатологической надежды и радости, присутствия Господа в искуплённом Им творении, которое Он преобразит силой Духа. Когда мы это поймём, мы увидим, что на самом деле монашеская жизнь – это открытость Духу, а значит, и всему, что благословил Бог в миру или вне мира.

Именно в этом смысле монах, не отвечая на вопросы об общественной справедливости, войне, расизме, технологии и машинах, будет всё равно открыт своим братьям в миру через сострадание и любовь. Благодаря своему призванию он свободен от ложных ответов, которые мир даёт на свои же вопросы. Но эта открытость – иллюзия, если она не подкреплена послушанием Духу и крестному слову.»[43]

Интересно наблюдать, как Мертон восстаёт против представления о монахе, да и христианине вообще, как о человеке, который даёт «ответы» на том же языке, на каком мир ставит вопросы. Монах, Церковь, Сам Христос должны свидетельствовать «о присутствии Господа в искуплённом Им творении», о том, что Царство посреди нас, о силе и премудрости Божиих, сокрытых в logoi всего сотворённого.

Судя по «Тетрадям», Мертон, радуясь плодам современного ему Православия, не терял интереса и к его истокам. Особо отмечу отрывок из «Тетрадей», датированный «Пятидесятница, 1967 г.», в котором Мертон пишет о встрече преподобных Антония Великого и Павла Фивейского. Эта встреча описана блажнным Иеронимом в «Жизни святого Павла пустынника»[44], и Мертон, конечно же, знал о ней и раньше. Скорее всего он намеренно выбрал это описание для чтения и медитации в день праздника. Итак, преподобный Антоний, которого считают основателем христианского монашества, получил в старости повеление от Бога пойти и найти другого монаха, лучшего, чем он сам, и более опытного. Антоний отправился в путь и пришёл в оазис, где долгие годы жил в безвестности, предаваясь молитве, некий Павел. Подвижники проговорили целый день и приняли пищу из рук Божиих: ворон принёс им большой кусок хлеба, и они решили преломить его так, чтобы никто из них не коснулся его первым. История заканчивается рассказом о смерти Павла и о том, как пришли два льва и похоронили его.

Это прекрасный текст, очень характерный для ранней монашеской письменности, - история о чудесах Божиих. Антоний думает, что он первым вступил на монашеский путь, а потом находит того, кто его в том опередил. Подобно Аврааму, он снимается с места и идёт, не зная куда. Самые неожиданные события направляют его к цели. В рассказе постоянно говорится о благодарении, Евхаристии; в нём много кроткой иронии и юмора, что особенно привлекало Мертона. Много в рассказе и образов животных, реальных и вымышленных. Кентавр, сатир и волк указывали Антонию путь, а ворон принёс хлеб. Львы совершили похоронный обряд. Всё творение служило Богу, причём животные делали это лучше, чем люди. Один из величайших латинских отцов[45] прославил двух величайших египетских монахов-пустынников. Латинский Запад, греческий и коптский Восток соединились в одно целое благодатью Святого Духа, некогда соединившей в евхаристическом общении двух отшельников.

Почему Мертон выбрал для медитации именно этот текст в день Святой Троицы 1967 года? На этот вопрос поможет ответить заметка, сделанная им несколькими днями раньше в связи с чтением об англо-саксонском стихе «Сон о распятии»[46], высеченном на большом каменном кресте, памятнике англо-саксонской эпохи[47]. Крест датируют VIII веком. Кроме стиха, на нём высечены сцены из Евангелий и, как ни странно, изображение встречи преподобных Антония и Павла. Это событие времён зарождения монашества много значило для монашеской общины Британии и Ирландии и запечатлено на одном из самых больших ирландских крестов. Упоминания о нём есть в ранней религиозной поэзии Уэльса. Оно считается начало единой традиции христианства на двух европейских островах. Вполне вероятно, что именно статьи о знаменитом каменном кресте и побудили Мертона в день Святой Троицы взять из монастырской библиотеки XXIII том Patrologia Latina и молитвенно поразмышлять над историей встречи двух пустынников.

III. Богослов-мистик

В заключение отмечу, что Мертон был выдающимся богословом. Как писал Евагрий, богослов – это тот, кто по-настоящему молится и проникает в тайны Божии. Мертон был именно таким богословом. Но он был и великим служителем Слова, имевшим особый дар передавать Слово другим. Благодаря ему о тайне веры очень часто говорят и слышат в самых неожиданных местах. Я бы сказал, он был «народным» богословом, то есть богословом народа Божиего. Он не принадлежал ни к одной из академических или политических школ, не собирался основывать новой деноминации, но и среди популярных евангелически настроенных писателей не найти никого, кто так же глубоко, как Мертон, погрузился бы в классическую культуру; кто был бы так же открыт к современной науке и обществу; так же ясно сознавал животворность целостной христианской традиции; так же церковно смотрел на сакраментальную жизнь, считая её питательной средой для христианского опыта[48].

Мертон был выдающимся богословом-мистиком, носителем опыта. Он был и историком, ясно видевшим основные контуры христианского учения и вехи его становления. Историю монашеской жизни и мысли начиная с IV века и до наших дней Мертон знал досконально. Но наверное, прежде всего он был великим богословом-поэтом, в текстах которого слышен голос всего творения, воздающего хвалу и поклонение Богу. Редкое сочетание: великий поэт, написавший больше хорошей прозы, чем стихов, и одновременно – великий богослов!

Всё это я говорю не для того, чтобы принизить вклад Мертона в диалог между христианством и другими религиями, культурой и богословием или его вклад в движение за общественную справедливость, ненасилие и мир. Мертон важен для нас по очень многим причинам. Он очень многого достиг, но за всем этим стоит его укоренённость в живой традиции Церкви как «коллективной памяти и опыте живущего в ней Христа». Своим даром доносить до нас мудрость далёких эпох и пластов традиции он и нас побуждает погружаться в её глубины. Западным христианам он помогает заново открыть для себя богатства христианского Востока, может быть - выучить русский, греческий или румынский (или посетить страны восточной Европы, долгое время для них недоступные) и поучиться у живущих там братьев и сестёр тому, как они познавали Христа в ХХ веке. Как много ещё предстоит сделать для того, чтобы внутри себя обрести единство, о котором писал Мертон[49]! Это довольно прозаическая задача, но решать её необходимо, если мы хотим обрести глубину и гармонию в своей христианской жизни и вере.

Скорее всего, нам нужно и то и другое - и путешествия, и внутренняя работа. Мертон произвёл большое впечатление на тибетских монахов и учителей потому, что хорошо знал тибетский буддизм и мог беседовать с ними на равных. Но ещё большее впечатление произвела на них его укоренённость в единой христианской традиции, католической и протестантской, западной и восточной. И пусть последнее слово будет за Далай Ламой: «Я был поражён духовностью, которую разглядел в человеке, исповедующем христианскую веру. Со мной такое было впервые... Именно Мертон раскрыл мне настоящий смысл слова ‘христианин’»[50].

[1] Canon A.M. Allchin - англиканский священник, лично знавший Мертона, семью Владимира Лосского и многих других русских эмигрантов в Париже. Почётный президент Общества Томаса Мертона в Британии (прим. перев.)

[2] The worship of the whole creation. Merton and the Eastern Fathers. Опубликовано в: «Merton & Hesychasm. The Prayer of the Heart”, ed. by B. Dieker, J. Montaldo, Fons Vitae, 2003.

[3] Речь идёт о Thomas Traherne (прим. перев.)

[4] Elizabeth Jennings. Every Changing Shape. London, 1961. Рp. 83-84.

[5] «So all theology Is a kind of birthday. A coming home to where we are Epiphany and Eden.» Thomas Merton, Eighteen Poems. NY, 1985.

[6] Thomas Merton. Conjectures of a Guilty Bystander. NY, 1966. Р. 20. (Далее для краткости – «Conjectures»).

[8] Thomas Merton. Lectures on Ascetical and Mystical Theology (далее для краткости – «Lectures»).

[11] цит. по: Лосский В. Н. «Очерк мистического богословия Восточной Церкви». М., 1991. Гл. 1. (прим. перев.)

[15] Henri de Lubac, Hans Urs von Balthasar, Yves Congar, Louis Boyer, Jean Leclercq.

[16] Прот. Георгий Флоровский. Пути русского богословия. Изд. 2, ч. II, гл. 9, § 5.

[17] «Lectures», р.10. Выдержка из «Путей русского богословия» приводится по изданию, указанному выше.

[19] Участниками дискуссии были французские богословы Poulain и Olphe-Gaillard.

[23] Шейкеры (Shakers, Объединенное общество верных) - религиозное движение, основанное Энн Ли (Ann Lee) в 1772 году в Манчестере (Англия). Одно из немногих успешных движений среди многочисленных коммун и групп, верующих в тысячелетнее царство Христа, распространённых в XVIII и XIX веках в Америке и Европе. Отделились от манчестерской общины квакеров (прим. перев.).

[25] Мн. число от logos – слово, семя (греч.) (прим. перев.)

[28] Michael Mott. The Seven Mountains of Thomas Merton. Boston, 1984. Р.555.

[30] Совершенный во всём, безгрешный, законченный (греч.)

[31] Пути, способы (греч.) («Lectures», р. 63.)

[33] Светящаяся долина (лат.), Clairvoux (Клерво) - место, где основал монастырь св. Бернард Клервоский (прим. перев.)

[34] Аббатство фонтанов. Цистерцианский монастырь, основанный в XII в. неподалеку от реки Скел (Skell) (прим. перев.)

[35] Официальный архив Мертона, основанный еще при его жизни в университете города Луисвил, расположенного вблизи Гефсиманского аббатства - монастыря, к которому принадлежал Мертон (прим. перев.)

[37] Thomas Merton. Woods, Shore, Desert, a Notebok, May 1968. Sante Fe, 1982. Р.16.

[38] Theophan (George Govorov). Anthologized in The Art of Prayer (introduction by Bishop Kallistos Ware). London, 1966.

[39] Письма Мертона к Сергею Большакову опубликованы в приложении к биографии Мертона. См.: Джим Форест. Живущий в премудрости. (прим. перев.)

[43] Monastic Studies (Number 4, Advent 1966), p.115.

[44] Блаж. Иероним. Творения, т.4, Киев, 1863-8 (прим. перев.)

[45] Блаж. Иероним (прим. перев.)

[46] Dream of the Rood. Rood – особое распятие, установленное над входом в алтарь посредине крестообразной перегородки, которая отделяет клирос от нефа (прим. перев.)

[47] Так называемый «Ruthwell Cross».

[48] Автор статьи сравнивает Мертона с Джоном Уэзли (John Wesley) (прим. перев.) См.: The Place of Wesley in the Christian Tradition, ed. By Kenneth F. Rowe. Metuchen, New Jersey, p.13.

[49] См. цитату из «Conjectures of a guilty Bystander в начале статьи» (прим. перев.)

[50] См.: Freedom in Exile: The Autobiography of the Dalai Lama. NY, 1990. Р.189.